XVI. ГРЕХ ЖАЛОВАТЬСЯ Особые лагеря - такие как наш Минлаг - иногда называют каторжными. Это говорится и пишется для красного словца: знающий человек так не скажет. Всамделишную каторгу воскресили в годы войны для устрашения предателей-коллаборантов, которых оказалось больше, чем думали. (Тогда же вспомнили и про виселицы: стали вешать прилюдно). В Инте каторжных лагпунктов не было, а у соседей, на Воркуте, до какого-то времени были. По слухам, каторжники носили одежду грязно-свекольного цвета; на груди, на спине, на колене и на шапке - номера. Рассказывали, что по зоне они передвигались в кандалах. Кроме ТФТ - тяжелого физического труда - никаких других занятий им не полагалось, даже до должности дневального каторжанин не мог дослужиться. Придурками на тех лагпунктах были то ли вольные, то ли бытовики... Не знаю, что из этих слухов правда, а что нет. Вроде бы и к нам на третий ОЛП прибыл кто-то из бывших каторжан - сверхопасный, что ли? (Про тех, кто из обычных лагерей попадал в Минлаг, говорилось: "заминировали". А про тех, кто угодил в Морлаг - "заморозили"). Можно было бы расспросить новичка, но я же не знал, что буду писать эти заметки. Так и не поговорили... О неприятных особенностях минлаговского режима я уже упоминал. Но кроме жилой зоны была ведь и производственная. Вот там жизнь была совсем другая. Ценой не очень больших усилий - все-таки шесть лет лагерного опыта за спиной! - мы с Юлием перевелись на шахту 13/14, я - бухгалтером, он - нормировщиком. Теперь мы и жили в одном бараке, ( на работу ходили в одной колонне. Водили нас под усиленным конвоем - с автоматами, с овчарками. Ребята говорили, что замыкающий колонну краснопогонник тянет за собой пулемет на колесиках; своими глазами этого я не видел, может, и правда. Но как только мы оказывались на территории шахты, строй рассыпался, и при наличии живого воображения можно было представить себя свободным человеком - на целых восемь часов, пока не кончится смена. Почти все шахтное начальство состояло из бывших зеков. Отбыл срок по 58-й начальник участка Яков Самойлович Урбанский, отец Жени Урбанского, будущего "Коммуниста".+) Главный инженер шахты Наконечный - тот самый, что забраковал меня при попытке перебраться с Сангородка на третий ОЛП - тоже отсидел свое в Интлаге: так назывался наш лагерь пока не стал особым. Ясно, что ни враждебности, ни высокомерия ожидать от них не приходилось. А кто из вольняжек не сидел, те тоже не имели оснований заноситься. Начальник другого участка Федя Газов был, говорили, власовцем, получившим вместо лагерного срока не то три, не то пять лет спецпоселения. Бледненькая Ильза Мауер, дочь и внучка ссыльных немцев с Кавказа, смотрела в рот заключенным бухгалтерам, обучаясь у них профессии, а начальница вентиляции Лидочка Шевелева, златозубая и златоволосая красотка, выпускница горного техникума, прямо-таки молилась на своего заместителя з/к Сурина, старого горного инженера, и на десятника Славку Батанина. Об этих двух разговор особый, а пока что скажу, что и в забоях работали бок о бок зеки и вольные. И конечно же, вторые подкармливали своих напарников, таскали им курево, а то и выпивку. На вахте вольняжек шмонали так же старательно, как нас. Но горючее можно было перелить в резиновую грелку, а грелку засунуть под рубаху: на ощупь мягко, как живот. Впрочем, кое-кто ухитрялся пронести и бутылку. Поллитровку оставляли на хранение у дневального шахткомбината (так называлось здание конторы), а когда эту должность упразднили, нашелся другой надежный способ. Как-то раз нас с Юликом пригласил Костя Карпов, помощник начальника участка, выпить с ним в честь не помню какого события: - Пошли. У меня есть. - А где? - У Великого Дневального. Мы не поняли, но Костя привел нас в техкабинет, положил руку на лоб гипсового Сталина, наклонил - и в полом бюсте обнаружилась бутылка водки. Расчет был безошибочный: кто посмел бы дотронуться до изваяния великого кормчего? Не дай бог, уронишь - а за это и в тюрьму загреметь можно. Юлик рассказывал, что у них в кировском лагере сидела женщина - шизофреничка, влюбленная в Иосифа Виссарионовича. Свой срок она получила за то, что в присутствии сослуживцев украсила бюст любимого человека своим шарфиком и беретом, приглашая всех полюбоваться: ведь правда он душка? Она и в бараке время от времени замирала и умиленно шептала, уставясь в потолок: - Он слушает меня! Угостивший нас Костя Карпов сел за более серьезный проступок: он служил у немцев в карателях. Но на шахте Костя работал на другой должности - горным мастером. И у начальства был "в авторитете". Я своими ушами слышал, как он тянет - т.е., распекает - вольного взрывника, который явился на смену выпивши. - Ты же комсомолец, еб твою мать! - гремел Костя. - С тебя пример должны брать - а ты в каком виде?!. - Прости Костя, - лепетал комсомолец. - Больше не повторится. Гад человек буду! На зеков-специалистов, да и просто на толковых ребят, вроде Карпова, вроде мадьяр Феди (Ференца) Факета и Юрки (Дьюлы) Веттера, ставших уже в лагере горняками, вынужден был против воли полагаться сам начальник шахты Воробьев. Этот был кадровым гулаговцем, работал до Инты начальником какого-то лесосклада и о горном деле не имел ни малейшего представления. Когда на шахту приезжал кто-нибудь из Управления, Воробьев выбегал к вахте встречать высокое начальство и, поддерживая за локоток, вел до своего кабинета. А получив очередной нагоняй за обнаруженные неполадки, в порыве служебного рвения выскакивал на улицу, хватал длинный шест и принимался оббивать с крыши шахткомбината длинные серые сосульки. На другие действия у него не хватало квалификации, их он передоверял своему главному инженеру или еще кому-то из помощников... Жалею, что я не застал на Инте главного инженера всего комбината "Интауголь" Хромченко. Работник той же системы, что Воробьев, он был птицей совсем другого полета. Орлом, если уж пошла в ход орнитология. Про Хромченко ходили легенды. Рассказывали, будто он стрелялся на дуэли с другим минлаговским начальником - из-за женщины. Но самый звонкий его подвиг - и тому есть свидетели - был такой. На копре шахты - кажется 9-ой - заел шкив. Стоял лютый мороз, дул ветер и никто из шахтеров не решался лезть на высокий копер, делать ремонт. Приехал Хромченко, оценил обстановку и сам полез на копер. На сгибе локтя у него болталась авоська, в которой - все видели - было полдюжины бутылок спирта. Главный инженер повесил эту авоську на самой верхотуре и объявил, что она достанется бригаде, которая исправит поломку. Немедленно нашлись добровольцы. Окончив работу, они тут же распили спирт, а Хромченко позвонил на вахту ОЛПа и распорядился, чтобы к пьяным зекам на сей раз не цеплялись. Из Инты он уехал в Калининград-Кенигсберг - командовать янтарным производством. Говорили, что в первый же год он отделал янтарем свой автомобиль. Такой мог. Теперь расскажу, как обещал, про зам.начальника вентиляции з/к Сурина. Это был очень немолодой человек, деликатнейший и скромнейший. Его чекисты привезли из Болгарии, куда он попал в потоке белой эмиграции. Там он работал главным инженером рудника, в политику не лез - но это его не уберегло. В сорок пятом году Сурина арестовали и отправили на Лубянку. Напрасно он пытался объяснить следователю, что он не тот Сурин, который им нужен, а только однофамилец: тот был Николай Александрович, а он Алексеевич. Никто его не слушал. Он и на Инте ходил к оперуполномоченным, надеясь что недоразумение выяснится. А оно никак не желало выясняться. Возможно, что эмгебешники давно поняли свою ошибку - но не извиняться же перед арестантом, не выпускать же его, белого эмигранта, на волю? (Мы с Миттой использовали эту ситуацию в "Затерянном в Сибири".) В лагере Сурину, можно сказать, повезло. Он был горным инженером самой высокой квалификации и шахтное начальство очень уважало его. Но... Шахта работает в три смены. Восемь дневных часов Сурин был фактическим начальником вентиляции, под началом у него ходило несколько вольных и заключенных десятников. А когда кончалась смена и Николай Алексеевич становился в общий строй, он превращался в очень неудобного для конвоиров зека, который плелся в хвосте колонны, то и дело отставая. Сурин бы и рад идти быстрее, но возраст и больное сердце не позволяли. Конвоиры подгоняли его и, забавляясь, подпускали овчарку совсем близко, притравливали старика. После очередной такой забавы с Суриным случился сердечный приступ. Мы вызвали в барак фельдшера, он делал больному какие-то уколы, а тот, задыхаясь, чуть слышно повторял: - Доктор, помогите... если можно... Очень не хочется умирать... Помогите, если можно... С этими словами и умер. На шахте сколотили для него гроб, понесли в зону, но вахта не пропустила: не положено. И Борька Печенев, любитель черного юмора, уверял, что ночью на вахту явился призрак Сурина и загробным голосом потребовал: - Отдайте мне мой гроб! Если можно... В бараке, где мы теперь жили, было довольно чисто и очень тепло: возвращаясь со смены, мы прихватывали куски угля, самого отборного - для себя ведь! Правда, часть нашего груза оседала на вахте ОЛПа: вертухаям тоже хотелось сидеть в тепле. Но нам хватало, мы даже придумали себе развлечение. Встаешь ночью по малой нужде, суешь ноги в валенки и выскакиваешь к писсуару ночного времени в одном белье. После жарко натопленного барака мороз нипочем; а на вышке за зоной "попка" мерзнет в своем тулупе до пят. Кричишь ему: - Стрелочек! А, стрелочек!.. Озяб? - Пошел на хуй, - бурчит стрелочек. И завистливо смотрит с высоты на зека в исподнем, от которого клубами валит пар. Спали мы на двухэтажных нарах. По идее это была "вагонная система", но на втором этаже из-за перенаселенности просветы между крестовинами заложили щитами, так что получился сплошной помост. В ногах у каждого жильца приколочена была фанерка с именем- отчеством, фамилией, статьей и сроком. Все эти паспортные данные бездумно перенесла из формуляров чья-то равнодушная рука. Поэтому Дунский Юлий превратился из Теодоровича в Пиодоровича, а Леонид Lонастырский, новичок Ленька, студент из Одессы - в Леонша. Так я и по сей день зову его, когда пишу - правда, не в Одессу, а в Берлин:"Здорово, Леонш!" Числился у нас и какой-то не поддающийся расшифровке Псиша Моисеевич... Главным украшением барака была серая тарелка репродуктора. В 52-м году мы слушали трансляцию драматического футбольного матча СССР- Югославия с Олимпиады в Хельсинки. Должен с грустью констатировать, что только я один болел за наших, а весь барак - против. Кто-то из великих написал: "Патриотизм - последнее прибежище негодяев". А для меня спорт был и остается последним прибежищем патриотизма... Заниматься спортом зекам было не положено. Тем не менее ребята устроили волейбольную площадку, притащили с шахты сетку и мяч и, разбившись на две команды, играли по выходным. Олповское начальство смотрело на это сквозь пальцы, а в случае приезда какой-нибудь комиссии столбы быстренько вынимали из врытых в землю обрезков трубы и прятали. Я-то ни во что не умею играть, а Юлика брали в игру с удовольствием. Хотя были в команде почти профессиональные игроки: горьковчанин Голембиевский (правда, футболист, а не волейболист), спортсмен-эстонец Ральф, нарядчик Юрка Сабуров. Узаконенным развлечением были концерты самодеятельности и еще кино - очень редко и не самое лучшее. А мы знали от вольного киномеханика, что за зоной в Доме Культуры он крутит трофейный "Тарзан в Нью-Йорке". Скинулись по десятке (иметь наличные было запрещено, но как-то мы устраивались), и механик притащил "Тарзана" в зону. Сеанс для избранной публики проходил в строгой секретности. В тесном закутке под сценой клуба (он же столовая) поставили на табуретку проекционный аппарат, повернули тыльной сторой снятый со стены портрет Сталина и согнувшись в три погибели смотрели, как на маленьком экране - не больше телевизионного - Джонни Вейсмюллер моется под душем, не сняв смокинга, как он скачет по крышам нью-йоркских автомобилей. Пока начальником ОЛПа был полковник Новиков - спокойный полноватый человек с грустным лицом - режим был достаточно либеральным: полковник ни во что не вмешивался. Поговаривали, что был он не чекистом, а кадровым офицером и что у него у самого кто- то из родни сидит. А его заместитель по хозяйственной части майор Картежкин - тот был просто симпатяга. (За глаза все его называли Картошкин.) Коренастый, кривоногий, он и говором, и ухватками был больше похож на старшину, чем на старшего офицера. Да и обязанности у него были старшинские. Уголь, доски для ремонта и все прочее лагерь полулегально добывал на "своих" шахтах: у Минлага и у комбината "Интауголь" был один начальник, полковник Халеев - кстати, тоже не самый вредный. Однажды мы с Юликом стали свидетелями такого диалога: Картежкин пришел на шахту, увидел заведующего пилорамой з/к Вербицкого Адама Ивановича, и крикнул: - Ты, хуй очкастый! Ты чего мне одну сороковку присылаешь? Ты двадцатку дай! (Т.е., дай доску толщиной в два, а не в четыре сантиметра). Адам Иванович очень оскорбился. Покраснел, надулся и сказал сдавленным от обиды голосом: - Вот вы назвали меня хуем очкастым, а между прочим вы, гражданин начальник, только майор, а я был полковником и служил в генеральном штабе! - Обиделся? - беззлобно сказал Картежкин. - Ну хочешь, назови ты меня хуем очкастым. Только двадцатку дай! Не знаю, как кому, но у меня язык не повернется, рассказывая о таких, как Картежкин и Новиков, называть их по сегодняшней моде палачами. Система была свирепая, безжалостная, но служили ей разные люди - и по-разному. Вот сменивший Новикова полковник Бородулин действительно был злодеем, я о нем уже писал. По слухам, на Инту он попал как штрафник: был чуть ли не министром внутренних дел в какой-то из прибалтийских республик, провинился и был разжалован. Может, поэтому так и злобствовал, выслуживался, карабкался наверх. Мелких пакостников среди лагерного офицерства было полно. У нас особенно отличался кум Генрих Иванов. Меня он заставил сдать в каптерку отцовские хромовые сапоги,++) а подловив на минутном опоздании к разводу, посадил на пять суток в карцер. Там я познакомился с забавным мужичком - прототипом нашего с Дунским сектанта Володи в фильме "Жили-были старик со старухой". Вспоминаю его с симпатией и уважением. Это знакомство, я считаю, вполне окупило мое недолгое сиденье на штрафной пайке. "Прототип" был молод, но бородат - редкое в те времена сочетание. А глаза у него светились невероятной - так и хочется написать "небесной" - голубизной. Ко мне он проникся доверием, узнав, что я читал и даже помню Евангелие. Я не очень понял, к какой именно секте он принадлежал; на ОЛПе его и двух-трех его однодельцев называли "апостолами". А причина, по какой он попал в карцер, заключалась в том, что по ихней вере работать в субботу - великий грех. Он и не выходил на работу по субботам, пока об этом не пронюхал Генрих Иванов. Напрасно бригадир пытался объяснить оперу, что сектант труженик, он и за субботу отработает и еще за много дней. Иванов объяснений слушать не стал и посадил "отказчика" на десять суток. Тот безропотно принял очередную несправедливость советской власти, но в карцере объявил молчаливую голодовку. То есть, не объявил, конечно - раз молчаливая, какое же "объявил"? Просто он не ел полагающиеся на день триста граммов хлеба. Брал и не съедал. Мы пробовали уговорить его поесть: ведь сектанта уже стало, как он выразился "поднимать" от легкости... Или уж отдал бы пайку кому-нибудь из соседей... Но он не отдавал и с тихим упрямством твердил свое: - Вот выйду отсюда, пойду к Иванову, положу все паечки на стол и скажу: "Вы, гражданин начальник, мне хлеба пожалели. Нате, возьмите!" Я вышел из карцера раньше и не знаю, удался ли кроткому мстителю его план - мы были в разных колоннах. Если удался, боюсь, страдалец за веру по новой загремел в кандей. А я снова стал ходить на шахту. Года через полтора начальство сообразило построить огороженный колючей проволокой коридор - от вахты лагпункта до рабочей зоны. А пока что нас каждое утро выстраивали за воротами ОЛПа, пересчитывали и начальник конвоя косноязычной скороговоркой читал "молитву": - Внимание, колонна! По пути следования в строю не разговаривать, шаг вправо, шаг влево считаю - побег; неподчинение законных требований конвоя оружие принимаю без предупреждения" (Почему-то никому из них не давалось простое слово "применяю".) В конце молитвы вместо "аминь" звучало: - Ясно? В ответ колонна хором должна была орать: - Ясно! Но за семь-восемь лет сидки всем так осточертела эта бессмысленная процедура, что вместо стройного хора зековских голосов начинался кошачий концерт: - Я-я-я-сно! Я-яу-сно! Яу-яу!.. - завывали мы - и не в унисон, а нарочно отставая на полтакта. Этот безобидный саботаж, зачинщиков которого обнаружить было невозможно, кончился тем, что конвойные перестали интересоваться, все ли нам ясно. Постановили считать, что ясно. Как-то раз, слякотной осенью, в ожидании команды "следуй вперед" мы от скуки глазели по сторонам. К домику перед вахтой, где жил кто-то из начальства, направились три офицера. Мой сосед по шеренге Славка Батанин вдруг засмеялся: - Хочешь, скажу, кто из них в этом доме живет?.. Вон тот, капитан. - Откуда знаешь? - А он один перед порогом ноги вытер. Этот Славка был первым, с кем мы подружились на шахте 13/14. Родом из Горького, он учился в Москве и часто бывал в моем Столешникове переулке - а конкретно, в том снесенном сейчас двухэтажном доме, где жила Леля, жена нашего Моньки Когана. Там же, оказывается, жила и Славкина возлюбленная. Он рассказал про такой случай: только это они с ней собрались заняться делом, как вдруг звонок. А в том доме - это мы с Юликом помнили - на замок закрывалась дверь парадного: внизу квартир не было, на втором этаже - только две. И звонить надо было с улицы - как в лондонских домах. Славкина дама выглянула из окна и ахнула: неожиданно - прямо как в анекдотах - вернулся из командировки муж. Кто у нее муж, Славка не знал и не имел желания знакомиться в сложившихся обстоятельствах. Дело было зимой; под окном, выходившим во двор, намело сугроб. И спортсмен Славка, наскоро одевшись, спрыгнул в снег. Отряхнулся и пошел со двора. Муж все еще стоял возле парадного, ожидая пока жена спустится и откроет. Увидел Славку и заулыбался: - Батанин?!. Ты что тут делаешь? - Да вот, поссать зашел во двор... - Слушай! Такое дело надо отметить. Пошли, я тебя со своей бабой познакомлю. С этим парнем Славка часто играл в теннис на кортах "Динамо", на Петровке, но о семейной жизни своего партнера ничего не знал. Попробовал отбиться от приглашения, но в этот момент открылась дверь. Женщина оказалась на высоте. Не моргнув глазом представилась, поздоровалась за ручку, и все втроем поднялись наверх выпивать и закусывать... Поведал нам Слава и свою военную одиссею. В войну он служил во фронтовой разведке. В апреле 44-го, как раз тогда, когда нас с Юликом посадили, его забросили в тыл к немцам: несколько танков прорвали линию фронта и вернулись к своим, высадив разведчика. Батанину не повезло: обе явки, которые ему дали, не сработали. А через какое-то время немцы его задержали и отправили в лагерь военнопленных. Вот там ему пофартило. Вместе с другими пленниками он ковырял лопатой землю, ремонтируя дорогу, и вдруг услышал: - Славка? А ты как сюда попал? Это спросил - везло же Славке на встречи с товарищами по спорту! - московский немец, легкоатлет. Теперь он был в форме немецкого оберлейтенанта - чем это объяснялось, я уже не помню. Немец обещал вытащить приятеля из лагеря и слово сдержал - пристроил его водителем к большому начальнику из организации Тодта. Начальник этот хорошо знал русский язык, любил Россию и очень привязался к своему шоферу. - Слава, - говорил он ему. - Германия уже проиграла войну. Но у меня приготовлен самолет, мы с тобой улетим в Швейцарию. У меня нет детей, я тебя усыновлю. Этот разговор происходил во Франции, куда они отправились по служебным делам. На этом месте Юлик перебил Славку: - А ты не пробовал наладить контакт... ну, хотя бы с французскими партизанами? С маки? - Контакт? Был один случай. Мы с моим шефом зашли в какую-то забегаловку... Немцы-то больше пьют пиво, а французы вино... Ну, выпили, выходим, смотрю - стоят три разъебая и гогочут. Ясно, думаю. Какую-то пакость сделали. И точно: подошел к машине, а все четыре баллона спущены. Прокололи! Взял я монтировку, как пошел их метелить... А других контактов не было. В Швейцарию Славка с шефом не полетел. Капитуляцию Германии он встретил в другой европейской стране, в Дании. Там у него случился роман с очень хорошей, по его словам, девушкой, дочерью богатого рыбака. Рыбак тоже полюбил Славку, что не удивительно: под его беспроигрышное обаяние попадали и женщины, и мужчины, и дети (в том числе - много лет спустя - и моя трехлетняя дочка Юля). Рыбак уговаривал симпатичного русского жениться , соблазнял всякими благами, но не соблазнил. Славка твердо решил вернуться на родину, к семье. Он рассуждал так: ну, дадут год-два по статье 193-ей, есть там пункт - "пассивное выполнение воинского долга". Отсижу и выйду на волю. Но дали ему не год, а десять лет по статье 58.1б - измена Родине.+++) В лагерь он приехал в сорок пятом году, почти одновременно с нами - только он на Инту, а мы в другие края. Мы даже позавидовали: за год с лишним, пока мы бездарно просиживали штаны на двух Лубянках, в Бутырке и на Красной Пресне, сколько событий - и каких! - случилось в Славкиной жизни!.. Но и с приездом в лагерь его приключения не кончились. В Инте произошла еще одна интересная встреча - на этот раз с земляком- горьковчанином, вором в законе. Славка был в обиде на советскую власть, считал приговор несправедливым - и когда земляк предложил ему уйти в побег, согласился не раздумывая. Побег был подготовлен по всем правилам: вор раздобыл где-то две справки об освобождении, вохровскую голубую фуражку, погоны и даже кобуру. Рукоятку нагана вылепили из хлеба, высушили и натерли истолченным грифелем - чтобы блестела, как железная. Все эти причандалы земляк припрятал за зоной. Выбрав подходящий момент, они со Славкой напросились чистить канаву по ту сторону проволоки; вохровцы разрешили. Надо помнить, что год был сорок пятый, лагерь - общего режима, да еще на краю света, чуть ли не у Полярного круга. Выпустив двух зеков за вахту, дежурный приглядывал за ними вполглаза. А они, зайдя за угол амбара, бросили лопаты. Вор достал из заначки фуражку, погоны и кобуру, нацепил это все на себя и превратился в вохровца (сапоги и гимнастерка на нем были свои). Затем он нахально повел Славку через весь поселок на станцию. Зрелище было привычное: заложив руки за спину, бредет зек, его конвоирует синепогонник... Пришли на станцию, сели в вагон и поехали. На радостях, конечно, выпили - и тут блатному Славкиному компаньону стало казаться, что поезд идет слишком медленно. На остановке - кажется, уже в Котласе - он пошел к машинисту качать права и в ходе дискуссии стукнул его здоровенным куском угля. На помощь машинисту прибежал кочегар, на помощь земляку - Славка. Обоих беглецов забрали в милицию. Ментам их справки об освобождении показались подозрительными, для проверки задержанных повезли в Инту - а там, прямо на станции их опознал знакомый опер. С тех пор на лагерном формуляре Батанина стояла пометка "склонен к побегу". Осень, зиму и весну он работал на почетной должности десятника вентиляции, а на все лето - сезон побегов - его запирали в БУР... Побеги случались и в наше время - редко, но случались. Как-то раз, возвращаясь с работы мы увидели знакомую по прошлым лагерям картину: труп на пятачке перед вахтой. Это был испанец из "Голубой дивизии", сражавшейся на стороне немцев. Непонятно, на что рассчитывал беглец: языка не знал, друзей в чужой стране не было. Но вот, решился. Через плохо охраняемый шурф за зоной вылез из шахты на поверхность; однако, далеко уйти ему не дали. Живым брать не стали, хотя какое сопротивление он мог оказать? Но так уж было заведено, я уже писал про это: пристрелить беглеца и выставить труп на всеобщее обозрение. Был, говорят, его земляк - не у нас, а где-то в Средней Азии - которому повезло больше: знаменитый республиканский командир Кампесино. Тот сбежал и даже перебрался через границу в Иран. А что до нашего испанца - думаю, его побег был просто актом отчаяния. Другой побег с нашего ОЛПа был посолиднее. Его подготовил тридцатилетний здоровяк по фамилии Терещенко. Был он из эмигрантов; вроде бы - из семьи дореволюционного сахарозаводчика. До ареста он побывал и в Южной Америке, и в Западной Европе - а кончил северной Интой. В летние дни Терещенко, выехав из шахты, часами загорал на солнце. Зайдет за штабель рудстойки, скинет рубаху и греется, подставив живот и плечи под укусы комаров и прочей мошкары. Лежит и терпит, к удивлению окружающих. Оказалось, так он закалял себя, готовясь к блужданиям по тундре. Себе в компанию он подобрал таких же сильных жестких ребят. Я знал одного из них, эстонца- эсэсовца.++++) Всех их было пятеро. Правдами и неправдами они перевелись в бригаду, которую возили на строительство дороги. В условленный день, отъехав на грузовике километров двадцать от поселка, кто-то из пятерых будто случайно уронил за борт шапку. Попросили конвой остановиться. Владелец шапки соскочил на дорогу и сразу ухватился за ствол автомата того из стрелков, который ехал в кабине. А сам Терещенко и остальные трое накинулись на двух краснопогонников, стоявших в кузове спиной к кабине: все беглецы первыми сели кузов, и от конвойных их отгораживал только хлипкий деревянный щиток. Крепким тренированным мужикам, бывалым воякам, ничего не стоило отнять оружие у растерявшихся мальчишек. Всех трех конвоиров они застрелили. Шофер плакал, просил оставить его в живых, но его тоже убили. Потом Терещенко обратился к бригаде: - Кто пойдет с нами? Желающих не нашлось. Беглецы бросились в сторону от дороги, а бригада построилась и - без конвоя - пошла назад, в лагерь. На поимку Терещенко и его спутников Минлаг бросил серьезные силы. Погоня продолжалась не меньше недели. Одного за другим их настигли и всех перестреляли. Правда, кого-то, по слухам, убили свои: тот пошел сдаваться. Заключенный врач, делавший вскрытие, рассказывал, что в желудках у них было пусто - только несколько непереваренных ягод. Беглецы ведь шли по бездорожью, обходя населенные пункты. Припасы скоро кончились, а взять было негде... Каждый побег вызывал у оставшихся в зоне противоречивые чувства. Кто восхищался, кто завидовал, а кто и злорадствовал. И только страх перед последствиями был общим: обязательно ужесточится режим, пойдут шмоны, всех подозрительных запрут в БУР. Юлик говорил, что в кировском лагере ему не только Сашка Бруснецов предлагал бежать; звали его с собой и блатные. Со стыдом он признался мне, что в первую минуту у него даже мелькнула мыслишка: не пойти ли к куму и не сказать: знаем мы ваши номера, не надо меня провоцировать!.. А в том, что это провокация, он не сомневался. Как оказалось, напрасно: трое блатных провели подкоп из выгребной ямы. И ушли бы, если б не черное невезенье: во время очередного обхода охранник провалился ногой в почти готовый тоннель - уже за зоной. По счастью Юлик - во вторую минуту - подумал: а вдруг он ошибается? Один шанс из ста - но вдруг?.. И не пошел разоблачать "провокаторов". Сам я уже в Инте был свидетелем происшествия, назвать которое побегом отважились только чекисты. Наша колонна возвращалась в зону. Примерно на полпути из строя выскочил пожилой зек и побежал вдоль колонны, выкрикивая какие-то литовские слова. Мы разобрали только "Сталинас, Сталинас..." - Назад! Назад! -заорали конвоиры. Но литовец не слушал. Краснопогонников охватила паника: нас водили новобранцы, желторотые первогодки. - Ложись! Все ложись! - вопили они; это уже относилось ко всей колонне. Солдаты стали палить в воздух. Но ложиться в жидкую грязь никому не хотелось, да и народ был в большинстве обстрелянный, непугливый. Когда пули стали жужжать над самыми головами, колонна все равно не легла - но на корточки присела. Стоять остался один Рубинштейн - тот, что побывал на Соловках. Он пытался урезонить конвойных: - Не стреляйте! Это больной человек! Давайте мы его вернем в строй. Не стреляйте! Его не слушали. Один из стрелков попытался передернуть затвор винтовки, но руки тряслись и ничего у него не получалось. Солдатик бросил винтовку и побежал к лесу. Другой конвоир стал стрелять в "беглеца" из автомата. Это происходило совсем близко от меня. Я видел: бежит литовец прямо на солдата, тот выпускает в него одну очередь за другой, казалось бы беднягу должно перерезать пополам - а он, будто заговоренный, все бежит и бежит... Зато шальная пуля попала в ногу кому-то из краснопогонников. Не добежав до стрелка двух шагов литовец упал; сразу же протянулись руки, втащили его в строй. Происшествие это заняло не больше двух минут, но в такие моменты время как-то странно растягивается. Все смотрелось как в замедленных кадрах киноленты. Литовец - ксендз, повредившийся в уме, как оказалось - не был заговорен от пуль. Две попали ему в ногу, не задев, по счастью, кость. Товарищи дотащили его до вахты; там его первым делом избили надзиратели, затем погнали на перевязку. А вечером в столовой Бородулин толканул речь: - Тут некоторые, понимаешь, психовать решили, задумали бежать... Не выйдет! Будем судить по всей строгости советского закона! И действительно судили. Несчастному сумасшедшему добавили срок и увезли от нас - скорей всего, в психушку; было такое специальное отделение в Сангородке. Наверно, если бы в тот день нас вел старый, не минлаговский конвой, трагедии не случилось бы. С теми было - особенно у блатных - какое-то взаимопонимание, Даже шутки были общие: "Ваше дело держать, надо дело бежать", "Моя твоя не понимай, твоя беги, моя стреляй". Но все это осталось в прошлой жизни. А с этими новыми - одно расстройство. Помню, меня с соседом по шеренге рябым Николой Зайченко конвоир выдернул из строя за "разговоры в пути следования". Отправил колонну вперед и стал изгаляться: - На корточки! Марш вперед гусиным шагом! Имелся в виду не прусский парадный шаг, а ходьба в положении на корточках. Я сделал шаг - трудно, а главное очень уж унизительно. - Вперед! - краснопогонник передернул затвор винтовки. - Кому говорят?! Зайченко неуклюже шагнул вперед, а меня стыд и злоба заставили заставили выпрямиться: - Не пойду. Стреляй, если имеешь право. Он еще раз лязгнул затвором. Право он имел: кругом тундра, нас двое, а он один. Если кто спросит - "за неподчинение законным требованиям конвоя". Да никто бы и не спросил... Но видно, не такой уж он был зверюгой, чтобы для забавы пристрелить зека. Он постоял, помолчал, потом скомандовал: - Догоняй бегом! И мы припустились рысью догонять колонну... Чувствую, что пора перейти к более приятным воспоминаниям. После первого опыта - конкурса на лучший рассказ - в Юлике проснулась тяга к писанию - из нас двоих он один обладал тем, что называют творческой энергией. "К писанию" не надо понимать буквально. Лучше сказать: тяга к сочинительству. Писать в тех условиях было сложно, а хранить написанное - опасно. Году в 64-м, в Норвегии, мы познакомились с Оддом Нансеном, сыном знаменитого Фритьофа. Оказалось, товарищ по несчастью: во время войны был интернирован и сидел у немцев в лагере. Нансен подарил нам свою книгу "Day after day" - "День за днем" - написанную, как он с гордостью объяснил, в лагере на туалетной бумаге. В наших лагерях туалетной бумаги не было - как и многого другого. Поэтому Юлик стал сочинять стихи: их легче запомнить. На работе можно было записать на клочках бумаги - скажем, на испорченных бланках - запомнить и выбросить: шмоны бывали и в зоне и в конторе. (Во время очередного обыска мы спрятали в печку, присыпав золой, рукопись "Лучшего из них". А в золе оказались тлеющие угольки, и рассказ сгорел. Вопреки уверениям Булгакова, рукописи горят: могут погореть и их авторы. Правда, наш сгоревший рассказ возродился из пепла, как птичка Феникс - но об этом разговор впереди.) Юлик начал даже сочинять пьесу в стихах - "Два виконта". Стихи, по- моему, были вполне приличные: Встает заря. Под небом алым Раскинулась земная ширь, И я дежурю, как бывало, У входа в женский монастырь... Это из монолога Дон Жуана. Но скоро оба виконта наскучили автору и он приступил к литературному обозрению. Для затравки обругал толстые журналы: За "Новый мир" и за чужое "Знамя" Мы от стыда горим на этот раз - За алый стяг, который красен нами, За алый стяг, краснеюший за вас!.. (Чужих стихов присваивать не стану: Я только рабски следовал Ростану). Точнее, Вл.Соловьеву - это его перевод "Сирано" перефразировал Юлик. Сочинялось "Обозрение" в самый разгар травли космополитов и борьбы за российский приоритет в науке и технике. Самозванцами объявлены были братья Райт, Маркони, Эдисон - у нас свои имелись: Попов, Яблочков и Можайский с его так и не научившейся летать "летуньей". Доходило до смешного: французскую булку велено было переименовать в городскую, английскую булавку - не помню, в какую. А в горном деле нерусский "штрек" перекрестили в "продольную", "гезенк" в "вертикал" (более русского слова не нашлось). Памятью об этой дурацкой кампании осталась только шутка "Россия - родина слонов". Но тогда... Сомнительный вопрос приоритета Муссировался сотнями газет; Средь них - "Литературная газета". Я не всегда беру ее в клозет: Зловонная ее передовица Для задницы приличной не годится. Газеты этой надо сторониться: В ней свежей кровью каждый лист полит. Глядите: вот подвал на полстраницы И в нем - растерзанный космополит. Пройдет еще неделя, и едва ли Он не окажется в ином подвале... Я не вытерпел, подключился к "творческому процессу". Так было всю жизнь: в нашей спарке Дунский ведущий, Фрид ведомый. Сейчас уже трудно припомнить, кто из нас сочинил какие строфы. (Мы с Юликом говорили "куплеты", чем очень раздражали всех знакомых поэтов.) Некоторые из куплетов-строф были совсем слабы в техническом отношении, другие - несправедливы. Книги, которые мы обозревали, давно и прочно забыты. Ну кто сейчас стал бы читать "производственные романы" - "Далеко от Москвы", "Сталь и шлак"? А их печатали в серии "роман-газета" миллионными тиражами. В Москве ли, далеко ли от Москвы Страшусь индустриального сюжета. На этих книгах - замечали вы? - Как приговор стоит: роман - газета. Распишут в ярких красках сталь и шлак, Но разве это краски? Это ж лак!.. К слову сказать, прочитав "Далеко от Москвы", мы сразу вычислили: это же про лагерь! Организация работ, система поощрений - все наше. Вернулись в Москву и узнали, что Ажаев, действительно, не то сидел, не то служил при лагере на Дальнем Востоке. К "идейно порочной" повести Эммануила Казакевича "Звезда" мы отнеслись с симпатией: Вопросы чести, совести и долга Лишь Казакевич ставил иногда. Боюсь, теперь закатится надолго Его едва взошедшая звезда: Он, позабыв, что дважды два - четыре, С сочувствием писал о дезертире. Но чаще всего литературные новинки нам не нравились: Зато звезда над Балтикой горит: Латышка Саксе написала книгу. Вполне удался местный колорит: Читаешь - и как будто едешь в Ригу. И от своих-то воротит с души, А тут еще полезли латыши. "Ехать в Ригу" - старый эвфемизм означающий "блевать". Теперь-то его мало кто знает, а тогда помнили. Еще один расистский выпад мы сделали, прочитав где-то интервью с "черным Шаляпиным": Америка не нравится цветному. Ну что же, к нам переезжать пора б! У нас бы вы запели по-иному, Поль Робсон, сходно купленный арап... Несколько доброжелательных строчек мы посвятили детской литературе: при этом не удержались и еще раз лягнули лубянских борцов за русские приоритеты: В поэзии ценю отдел я детский, Один из самых мирных уголков, Где уживались по-добрососедски Маршак, Барто, Чуковский, Михалков - Его стихи как детство дороги мне (Я говорю, конечно, не о гимне). Не взяли бы и этих за бока! Я вижу: притаился Фраерман там, А уж над ним занесена рука С голубеньким сентиментальным кантом: Признайтесь откровенно, Фраерман - Зачем вы динго вставили в роман? Исправим дело. Вот чернила, ручка, И чтоб на вас не вешали собак, Пишите:"Дикая собака Жучка, Она же Повесть о любви". Вот так Материал и свеж, и верно подан - Собака - наша, автор - верноподдан". Сколько куплетов получилось всего, я уже не помню. Боюсь, количество не перешло в качество. Кончалось "Обозрение" октавой: Но о себе. Закончив институт Я снова начал курс д е с я т и л е т к и. У р о к и мне на пользу не идут: Я знай пою, как канарейка в клетке. Веселые минуты есть и тут, Но до того минуты эти редки, Что с нетерпением ученика Я п е р е м е н ы жду... Пардон - з в о нк а! Аппетит приходит во время еды. За "Обозрением" последовало продолжение "Истории государства Российского от Гостомысла и до наших дней". У графа А.К.Толстого она начиналась: "Послушайте, ребята, что вам расскажет дед," а у нас - "Послушайте, ребята, что вам расскажет внук"... Внук рассказывал и про Рыцаря Революции: С бородкой сатанинской, С наганом на боку Вельможный пан Дзержинский С чекою начеку. И про НЭП: Разумного немало Сулил нам этот план. В кого она стреляла, Разбойница Каплан!.. И про борьбу с оппозицией тоже было сказано: Они хотели пленум, Они хотели съезд, Но их - под зад коленом! А многих под арест. А потом мы размахнулись на целый роман в стихах. Вообще-то нам хотелось сочинить сценарий про московского паренька, похожего на нас и по сходной причине попавшего в лагерь. Стали придумывать сюжет. Обязательно в фильме должна была петься песня, которая нравилась другу героя, лихому парню по имени Сашка Брусенцов. (Песня эта - "Эх, дороги..." нравилась и нам.) Сашка должен был бежать из лагеря, но... "выстрел грянул, ворон кружит - мой дружок в бурьяне неживой лежит".+++++) По техническим причинам сценарий написан не был. Да и роман в стихах под тем же названием "Враг народа" остался неоконченным. А из того, что было написано, в памяти остались только отдельные строчки - рукопись не сохранилась. Вот Славка - так мы его назвали в честь Батанина - попадает на Лубянку. Он еще не верит, что это всерьез, упирается, спорит со следователем: А Славка избежал бы многих бедствий И многих преждевременных морщин, Когда бы знал, что нет причин без следствий, Но следствие бывает без причин. На стене тюремного сортира он читает граффити - подлинные, я их уже приводил в главе "Постояльцы": "Не верь им, Ивка!" "Сталин - гётверан". А ниже - "Doctor Victor from Iran". Вот Славка - уже в лагере - вспоминает любимые книжки своего детства: Теперь вы не найдете этих книг И все о них забыли понемножку. Уже не вылетает белый бриг На вспененную волнами обложку И брызги не кропят со всех сторон Три слова: РОБЕРТ ЛЬЮИС СТИВЕНСОН... Потом шли картинки из жизни советской Родины: ...Да, широка страна моя родная, Но от Москвы до северных морей Всё вышки, вышки, вышки лагерей. Описывался и утренний бой кремлевских курантов - ... сигнал к разводу Великому советскому народу. Нарядчик просыпается в Кремле И, добродушно шевеля усами, Раскладывает карту на столе, Утыканную пестрыми флажками. То стройки коммунизма. Каждый флаг - Минлаг, Речлаг, Озёрлаг, Песчанлаг... А один отрывок мы с Миттой использовали в "Затерянном в Сибири". В фильме это выглядело так (при монтаже сценка выпала): "Лазарет жил своей спокойной жизнью. Студент Володя (его играл Женя Миронов) читал вслух из своей тетрадки: Да кто теперь перед законом чист? В эпоху торжества социализма Давно сидел бы Энгельс как троцкист, А Маркс - за искажение марксизма. Мне даже говорил один з/к, Что лично видел их на ББК. Там, якобы, прославленные патлы Состригли им машинкой для лобков. - Ну что, дождались коммунизма, падлы? - Соседи попрекали стариков. По сведеньям того же очевидца Маркс от стыда пытался удавиться. Слушателем был старик троцкист . Пожевав губами, он сказал: - Зло. Очень зло, Володя... Но вообще-то да. Нельзя отказать." ( К сведенью курящих: ББК - это Беломорско-Балтийский канал, запечатленный на пачке "Беломора".) Первыми слушателями наших сочинений были другие лагерные любители изящной словесности - их нашлось не так уж мало. В ответ они читали нам свое. Застенчивый полтавчанин Володя - перевод из Есенина: Николы нэ був я на Босфори... Очкастый горьковчанин Женя - переведенную на феню поэму об Иване Сусанине: - Куда нас завел ты? Не видно ни зги! - Идите себе, не ебите мозги... Но настоящим поэтом - не версификатором, как мы - оказался Алексей Николаевич Крюков. ПРИМЕЧАНИЯ к гл.XVI +) На нашей шахте работала телефонисткой и жена Якова Самойловича, в прошлом видного партийного работника. Полина Филипповна - крупная, красивая и приветливая - была до странности похожа на Дзидру Риттенбергс, будущую жену Евгения Урбанского. А его младший брат, электрослесарь Володя, не вышел статью ни в отца, ни в Женю, что не помешало ему увести из под венца чужую невесту - очень хорошенькую, кстати сказать. На Инте любили и уважали все их семейство. Именем Евгения Урбанского после его гибели назвали школу, где он учился. А вот улицу назвать в честь него городские власти так и не решились: несмотря на новые времена, лагерное прошлое отца перевесило кинематографическую славу сына. ++) Расставаться с сапогами мне было очень обидно. Когда мама прислала их - еще в Ерцево - я боялся, что они не налезут: у отца нога была на два номера меньше моей. А так хотелось поносить хорошие хромовые сапожки! Весь барак переживал за меня. Попробовали обсыпать босую ногу зубным порошком - за неимением талька. Не помогло. И тут кто-то из ребят, сжалившись, подарил мне тоненькие шелковые носки. Вот тогда нога с трудом, но проскочила. Потом-то я их разносил и радовался жизни - до встречи с Ивановым. К счастью, этого гаденыша вскоре перевели от нас. И Жора Быстров, которого возили на доследствие, видел его в роли вахтера какого-то провинциального УВД. +++) В так называемую "эпоху позднего реабилитанса" дело Батанина Мстислава Алексеевича пересмотрели. Он приезжал к нам из Горького - вся грудь в орденах. Но это его уже не радовало: навалились всякие хвори. И раньше времени свели его в могилу. А память о нем и о его лихом побеге из лагеря осталась в двух наших d(+l, e - "Служили два товарища" и "Затерянный в Сибири". ++++) Эсэсовцев легко было вычислить по вытатуированной на бицепсе буковке. (Группы крови немцы обозначали не цифрами, а буквами.) Понимая это, эсэсовцы боялись сдаваться русским: думали, расстреляют на месте. Кто-то из ребят рассказывал, что сам видел, как целая эсэсовская рота в бою под Данцигом ушла, отстреливаясь, в море: предпочли утопиться, а не сдаться в плен. Этот рассказ произвел на нас с Юликом впечатление (см. "Служили два товарища"). +++++) Забавно, что когда много лет спустя, уже в Москве, мы сочиняли "Жили-были старик со старухой", еще не написав первой страницы, решили: в конце, на поминках старика будут петь его (и нашу) любимую песню "И снег, и ветер". Вообще-то она уже звучала в другом фильме, "По ту сторону", для которого и была написана. Но мы объявили на студии, что без этой песни фильма не будет; А. Пахмутова была польщена. XVII. ДВА ПОЭТА Крюков сам пришел к нам знакомиться. По настоящему интеллигентных людей, сказал он, здесь мало. Польщенные, мы немедленно подарили ему свои запасные очки: в его окулярах треснувшие стекла были крест-накрест заклеены полосками бумаги - как московские окна при бомбежках. Мы о нем были уже наслышаны. Крюков работал нормировщиком на 9- й шахте и был у начальства на плохом счету. Нет, работник он был превосходный - ту работу, на которую другим требовался целый день, он успевал сделать за полтора часа: считал в уме с немыслимой быстротой. (Сейчас сказали бы: как компьютер. Возможно, это было симптомом какого-то психического непорядка. Был ведь в Москве в двадцатые годы "человек-счетная машина" - сумасшедший, производивший в уме сложнейшие математические операции и неспособный ни на что другое. Но Крюков-то был способен на многое.) Закончив обработку нарядов, Алексей Николаевич начинал писать что-то на обороте ненужных бумаг. Писал левой рукой, а правой прикрывал написанное от посторонних глаз. Впрочем, нужды в том не было: почерк Крюкова разобрать было невозможно - не то арабская вязь, не то стенографические закорючки. Все это вызывало у окружающих зависть и тревогу: что за таинственный шифр? Что он там сочиняет? Он сочинял стихи - причем патриотические. (Речь идет не о советском, а о русском патриотизме. С советской властью Крюков не ладил с малолетства.) Поэма о Кутузове, которую он прочитал нам с Юликом, сомнений не оставила: - талантливый и ни на кого не похожий поэт. Взволнованная непривычная ритмика, неожиданные сравнения, сногсшибательные рифмы... Очень жалею, что не могу привести ни одного отрывка - не запомнил. А его рассказ о том, как он впервые попал на Лубянку, помню очень хорошо. Улыбчивый, предупредительный, всегда оживленный, он не похож был на человека, который провел в тюрьмах и лагерях почти половину жизни. А ко времени нашего знакомства Алексею Николаевичу было уже под пятьдесят. В начале тридцатых годов Крюков, отпрыск старой дворянской семьи, решил эмигрировать. Отпустить его по-хорошему большевики не не согласились бы, это он понимал. И решил нелегально перейти границу - финскую. Это ему удалось с первой же попытки - но, как оказалось, в самом неподходящем месте, на излучине, где кусочек финской территории узким отростком вклинивался в нашу. Крюков бодрым шагом пересек этот клинышек и вышел на заставу, которая оказалась не финской, а советской. Не повезло... На все вопросы пограничников он отвечал по-французски, назвался принцем Мюратом и потребовал, чтоб его отправили в Москву - там он все объяснит. На Лубянке с ним быстро разобрались, и с тех пор Алексей Николаевич путешествовал только по владениям Гулага. К нам он прибыл, кажется, с первого ОЛПа. Там осталось какое- то его имущество, о чем он написал - изящными стихами - заявление. Начальство сочло это насмешкой. Тогда - уже прозой - Крюков написал другое заявление, которое перед тем как отправить показал нам. Мы прочли и ахнули. К нам бы в барак гробокопателя Гелия Рябова! Из прочитанного следовало, что настоящая фамилия Алексея Николаевича не Крюков, а Романов, Он - наследник российского престола царевич Алексей, расстрелянный вместе с августейшими родителями и сестрами. Его - не убитого, а только раненного и потерявшего сознание - из шахты, куда сбросили тела расстрелянных, тайно вынес екатеринбургский дворянин Крюков. Дал ему свою фамилию и воспитал как сына. Излагая свою историю Алексей Николаевич не забыл упомянуть и о гемофилии, которой, как известно, страдал малолетний наследник. Она чудесным образом исчезла в результате пережитого потрясения. Году в двадцать шестом к ним в Екатеринбург явился незнакомец, отрекомендовавшийся принцем Ольденбургским. Он сказал, что до поры до времени юноша должен хранить в строжайшей тайне правду о своем происхождении. Но когда сбудутся некие предзнаменования, ему - $+%&(b открыться и предъявить права на российский престол. Сейчас эти предзнаменования сбылись, - писал Алексей Николаевич. - И он вправе объявить народу, кто он такой. Но желая избежать смуты в российском государстве, он настоящим письмом отказывается от своих прав на престол, а просит перевести его из Минлага во Владимирский политизолятор на пожизненное заключение. Единственное условие - чтоб ему давали книги на русском и французском языке, а также бумагу, ручку и чернила... Честно скажу, мы не знали как реагировать. Обижать недоверием хорошего человека не хотелось. На всякий случай мы напомнили ему две строчки из нашего "Обозрения": Что ж, дайте срок - услышите пророка. Пророку бы не дали только срока! Крюков усмехнулся и пошел отправлять свою исповедь. Он адресовал ее И.С.Сталину, а копию послал в ООН, на имя тогдашнего председателя - Трюгве Ли, если не ошибаюсь. Оба послания сошлись, естественно, на столе у старшего оперуполномоченного. Крюкова для профилактики посадили в бур, подержали там сколько-то времени и выпустили. Даже вернули на прежнюю работу, нормировщиком. Но уже через неделю Алексей Николаевич крупно поскандалил со своим вольнонаемным начальником и тот по злобе списал его в шахту - на должность уборщика фекалия. В обязанности его входило теперь подбирать по забоям шахтерские какашки - уборных под землей нет - и вывозить на поверхность. В первый же день он пришел с ведром, наполненным зловонной жижей, в шахткомбинат, дождался в коридоре, пока выйдет его обидчик и надел ведро ему на голову. История эта получила широкую огласку; опозоренный начальник уволился с шахты и вроде бы даже уехал из Инты. А Крюкова снова отправили в бур. Отсидев положенное, он опять стал работать подземным фекалистом - на сей раз не у нас, а на шахте 11/12. Там он и окончил свою многострадальную жизнь: Крюкова раздавило опускающейся шахтной клетью. Одни говорили, что он просто пытался проскочить под ней, но не успел, другие - что он таким способом решил покончить с собой. Самоубиться с двумя ведрами нечистот в руках - чтобы в прямом смысле быть смешанным с дерьмом? По-моему, это слишком уж горькая насмешка над своей несложившейся судьбой. Но Юлий считал, что эта последняя мистификация вполне в характере "принца Мюрата". На шахте 11/12 с Крюковым водил знакомство Алексей Яковлевич Каплер - как и мы, он проникся симпатией и уважением к этому странному человеку. После кончины Каплера его вдова Юля Друнина нашла среди черновиков и показала мне нигде не напечатанный рассказ о несчастной жизни и нелепой смерти поэта Крюкова. Кстати, и сам Каплер переехал из Сангородка на шахту 11/12 не по доброй воле. Он погорел на романе с вольнонаемной женой одного из минлаговских начальников. Это конечно, не дочка Сталина, но все же... Тот, первый, урок, как видно, не пошел на пользу. Алексея Яковлевича сняли с поста завпосылочной и отправили на рабочий лагпункт. Там его взял под покровительство и поставил на лебедку Женя Высоцкий - к тому времени он уехал от нас и стал на одиннадцатой-двенадцатой начальником поверхности. (До Жени на этой должности работал з/к Умник. А начальником шахты был в/н Дураков. Такие сочетания зеков очень веселили. В одной колонне со мной ходили на шахту Кис и Брысь, а в мехцехе слесарили Пушкин и Царь.) О том, что происходит на других лагпунктах, мы узнавали от переброшенных оттуда работяг. Узнали, например, что на первом ОЛПе зарубили Сашку Чилиту, а еще где-то - другого суку, бывшего коменданта Алексеевки Черноброва-Рахманова. Эти два известия нас не огорчили. А вообще-то можно было десять лет просидеть с хорошим знакомым " одном лагере, но на разных лагпунктах, и ни разу не встретиться. Я, например, и не подозревал, что на соседнем ОЛПе проживает Вадик Гусев, "идеолог" малолетнего Союза Четырех. Встретились уже в Москве... Но вернусь к рассказу о двух поэтах. Вторым был Ярослав Смеляков. Заранее приношу извинения: мне придется повторяться, о нем я уже писал ("Киносценарии" Э3 за 1988 г.) Как-то раз мы с Юликом зашли в кабинку к нарядчику Юрке Сабурову. Юлий взял стопку карточек, по которым зеков выкликали на разводе - они маленькие, величиной с визитку. По привычке преферансиста Юлик стал тасовать их. Потасует, подрежет и посмотрит, что выпало. На второй или третий раз он прочитал: "Смеляков Ярослав Васильевич, 1913 г.р., ст.58.1б, 10 ч.П, 25 лет, вторая судимость." Поэта Смелякова мы знали по наслышке. Из его стихов помнили только "Любку Фейгельман", которую в детстве непочтительно распевали на мотив "Мурки": До свиданья, Любка, до свиданья Любка! Слышишь? До свиданья, Любка Фейгельман!+) Слышали, что он до войны сидел. Неужели тот? Вторая судимость, имя и фамилия звучные как псевдоним... Решили выяснить. Юрка сказал, что Смеляков ходит с бригадой на строительство дороги, и мы после работы пришли к нему в барак, Объяснили, что мы москвичи, студенты, здесь - старожилы, и спросили, не можем ли быть чем-нибудь полезны. - Да нет, ничего не надо, - буркнул он. Был неулыбчив, даже угрюм. Мы поняли, что не понравились ему и распрощались: насильно мил не будешь. Но дня через два к нам прибежал паренек из дорожной бригады, сказал, что Смеляков интересуется, чего мы не появляемся. - Вы ему очень понравились, - объяснил посыльный. Мы сразу собрались, пошли возобновлять знакомство. Это был как раз тот неприятный период, когда Бородулин запретил хождение по зоне. Поэтому мы со Смеляковым зашли за барак, сели на лавочку возле уборной, и он стал читать нам стихи. Стрелок с вышки видел нас, но пока мы не лезли на запретную зону, происходящее мало его трогало. Ярослав Васильевич - он до конца жизни оставался для нас Ярославом Васильевичем, несмотря на очень нежные отношения - знал, что читать: "Кладбище паровозов", "Хорошая девочка Лида", "Мое поколение", непечатавшееся тогда "Приснилось мне, что я чугунным стал" и "Если я заболею". (Это прекрасное стихотворение впоследствии так изуродовали, переделав в песню! Говорят, Визбор. Жаль, если он). Стихи нам нравились, нравилась и смеляковская манера читать - хмурое чеканное бормотанье. Расставаться не хотелось, и мы попробовали перетащить его в нашу колонну. Не так давно я прочитал - по-моему, в "Литературке" - статью кого-то из московских поэтов. Воздав должное таланту и гражданскому мужеству Смелякова, он сообщал читателям, что в лагере Смелякову предложили легкую работу, в хлеборезке, но он гордо отказался и пошел рубать уголёк... Было не совсем так. Про нас и самих, в стихотворении посвященном Дунскому и Фриду, Володя Высоцкий сотворил микролегенду: Две пятилетки северных широт, Где не вводились в практику зачеты - Ни день за два, ни пятилетка в год, А десять лет физической работы. Лестно, но не соответствует действительности: из десяти лет срока мы с Юлием на "физических работах" провели не так уж много времени. И Ярославу никто не предлагал работу в хлеборезке, а в шахту на Инте он не спускался ни разу. Дело обстояло так: я пошел к начальнику колонны Рябчевскому, который к нам с Юликом относился уважительно. Он называл нас "вертфоллер юден" - полезные евреи. Такая категория существовала в гитлеровском рейхе - ученые, конструкторы, особо ценные специалисты. - Костя, - сказал я. - Скоро весна, начнутся ремонтные работы, тебе наверняка нужны гвозди. Я тебе принесу четыре килограмма, а ты переведи Смелякова на шахту 13/14. Сделка состоялась. Гвозди я выписал через вольного начальника участка, и на следующий же день Ярослав Васильевич вышел на работу вместе с нами. Уже на воле, в Москве, пьяный Смеляков растроганно гудел, встречаясь с нами: - Они мне жизнь спасли! Это тоже неправда. Во первых, его жизни впрямую ничто не угрожало - лагерь все-таки был уже не тот. А во вторых, главную роль в его трудоустройстве сыграл старший нормировщик з/к Михайлов. Святослав Михайлов был сыном белоэмигранта, военного ветеринара, и когда подрос, пошел по стопам отца. Нет, он не стал ветеринаром. Он командовал ротой русского батальона квантунской армии Маньчжоу- го. Боевым маршем у них была слегка переделанная советская песня: На траву легла роса густая, Поползли туманы из тайги. В эту ночь решили комиссары Перейти границу у реки. Но разведка доложила точно, И пошел, отвагою силен, По родной земле дальневосточной Асано ударный батальон! (Асано - герой японского эпоса, чье имя присвоили батальону, в котором служил поручик Михайлов). Когда в сорок пятом году советские войска вошли в Маньчжурию, Свет не захотел защищать честь японского оружия. Он рассказывал: - Я собрал наших и говорю: "Ребята, наши уже на окраине Харбина. Что будем делать?" Наши решили, что против наших воевать не будем. Поручик Свет без боя сдал свою роту, в благодарность получил 10 лет срока и поехал в Инту. Мы с ним очень подружились, спали рядышком на нарах. Хотя он ворчал: - Сказал бы мне кто восемь лет назад, что я буду спать под одним одеялом с евреем! Я бы взял мою катану - это такой двуручный меч - и зарубил бы сукина сына! Когда-то он был членом партии русских фашистов,ездил на их съезд в Токио, где даже сподобился лицезреть императора. Но жизнь заставляет нас менять взгляды. И последней любовью Света, уже на воле, была еврейская девушка Сима. Он был нашим ровесником, умным и порядочным парнем с хорошим чувством юмора. Каждые полгода мы с Юликом повышали Света в звании: сперва произвели в штабс-капитаны, потом в капитаны, потом в подполковники. А на полковнике пришлось остановиться. Хотели произвести его в генералы, но он объявил: - В генералы может произвести только особа царствующей фамилии, к которой вы, жиды, не принадлежите. Действительно, не принадлежали. А Крюкова, наследника престола, к тому моменту уже не было в живых. Так Свет и остался навсегда Полковником. Полковником его звал и Ярослав Васильевич. Они понравились друг другу сразу. Для начала Свет определил Смелякова на заготовку пыжей. Pабота не бей лежачего: бери лопатой смесь глины с конским навозом и кидай в раструб пыжеделки. Это хитрое приспособление, за которое заключенные рационализаторы получили даже премию, при ближайшем рассмотрении оказывалось чем-то вроде большой мясорубки. Электромоторчик крутил червячный вал и через две дырочки, как фарш выползали наружу глиняные колбаски - пыжи для взрывников. Со строительством дороги новые обязанности Ярослава Васильевича не сравнить, но и они показалась Полковнику слишком тяжелыми для такого человека, как Смеляков. Он перевел его в бойлерную. Теперь, приходя на работу, Ярослав должен был нажать на пусковую кнопку и сидеть, поглядывая время от времени на стрелку манометра - чтоб не залезла за красную черту. Уходя, надлежало выключить насос. Совестливый Смеляков по нескольку раз в день принимался подметать и без того чистый цементный пол. Раздобыв краски у художника Саулова, покрасил коробку пускателя в голубой цвет, а саму кнопку в красный. И все равно оставалось много свободного времени. Мы с Юликом - а иногда и со Светом - забегали к нему поболтать. К этому времени мы уже знали его невеселую историю. Сам он был нелюбителем высокого штиля и никогда не назвал бы свою судьбу трагедией. Я тоже не люблю пафоса - но как по-другому сказать о том, что со Смеляковым вытворяла искренне любимая им советская власть? В 34-м году молодой рабочий поэт, обласканный самим Бабелем, заметил по поводу убийства Кирова: - Теперь пойдут аресты и, наверно, пострадает много невинных людей. Этого оказалось достаточно. Ярославу дали три года. И немедленно распустили слух, будто посажен он за то, что стрелял в портрет Кирова. Зачем стрелял, из чего стрелял - неясно. Ясно, что мерзавец. Этим приемом чекисты пользовались часто. Одна очень знаменитая актриса - не помню, какая именно, но в ранге Тамары Макаровой - оказалась на кремлевском банкете рядом с Берией и отважилась спросить: что с Каплером? - Почему вас интересует этот антисоветчик и педераст? - ответил Лаврентий Павлович. Это Каплер-то педераст? - удивилась про себя актриса. У нее, видимо, были основания удивляться. Но вопросов больше не задавала: не может же порядочную женщину волновать судьба педераста!.. Но это так, к слову. А Смеляков вышел на свободу в 37-м, не самом хорошем, году. Вернулся в Москву, продолжал писать, но тут началась война. Другие писатели пошли в армию капитанами и майорами - кто в корреспонденты, кто в политруки. А Ярослава с его подпорченной биографией определили в стройбат. В первые же месяцы их часть угодила в окружение. Ярослав Васильевич рассказывал, как они метались в поисках своих, и никто не мог указать им направление. Толкнулись в штаб какой-то чужой части. Дверь открыл полуодетый майор-особист, пахнувший, по словам Смелякова, коньяком и спермой. Обматерил и вернулся к своей бабе... Весь стройбат попал в плен к финнам. Там Ярослав вел себя безупречно. Был, выражаясь языком официальных бумаг, "организатором групп сопротивления". Поэтому во втором его лагере (втором - это если не считать финского), в так называемом "фильтрационном", Смелякова продержали недолго - грехов за ним не водилось. Было это в Подмосковном угольном бассейне. Там он познакомился с прелестной женщиной, работавшей в конторе; освободившись, женился на ней и увез в Москву вместе с уже довольно большой дочкой. Опять писал стихи, даже издал один или два сборника. И однажды, выпивая с Дусей и каким-то приятелем, сказал: - Странное дело! О Ленине я могу писать стихи, а о Сталине не получается. Я его уважаю, конечно, но не люблю. Когда приятель ушел - я ведь знал его фамилию, знал, но к сожалению забыл - Дуся заплакала. - Если б ты видел, какие у него сделались глаза, когда ты это сказал! - А что я такого сказал? Сказал - уважаю. Но оказалось, что Сталину этого мало. Приятель вполне оправдал Дусины ожидания, и Смелякова посадили в третий раз, не считая финского раза. Припомнили плен и припаяли кроме антисоветской агитации еще и измену Родине. Я уже говорил: недолюбливая Сталина, Ярослав Смеляков всегда был и в лагере оставался советским поэтом - может быть, самым искренне советским из из всех. Послушав наши лагерные стишата, он сдержанно похвалил отдельные места в "Обозрении" и во "Враге народа", но с большим неудовольствием отнесся к "Истории государства Российского". Зло и несправедливо, - сказал он. Из написанного нами ему понравился только рассказ "Лучший из них". Смеляков был вторым человеком, который сказал про нас: писатели. Первым был Каплер. И так случилось, что много лет спустя они оба написали нам рекомендации в Союз Писателей.хх) В стихах самого Смелякова, написанных в тюрьме и в лагере - их не много - злобы не было. Только печаль и недоумение; особенно в одном из них - не знаю, печаталось ли оно где-нибудь, кроме моих воспоминаний. Приведу его, как запомнил: В детские годы, в преддверии грозной судьбы, сидя за школьною партой, веснущат и мал, я в букваре нашу заповедь "МЫ НЕ РАБЫ" с детскою верой и гордостью детской читал. Дальше вела меня века крутая стезя, марш пятилеток над вьюжной страною гремел. "Мы не рабы и не будем рабами, друзья!" - в клубе фабзавуча я с комсомольцами пел. ...............(с т р о ч к у не п о м ню)............... годы я тратил и жизь был потратить готов, чтобы не только у нас, а на всей бы земле не было белых и не было черных рабов... Смело шагай по расшатанной лестнице лет! К царству грядущего братства иди напролом! Как же случилось, что я, запевала-поэт, стал - погляди на меня - бессловесным рабом? Не на плантациях дальних, а в отчем краю, не в чужеземных пределах, а в нашей стране в грязной одежде раба на разводе стою, номер раба у меня на согбенной спине. Я на работу иду, как убийца на суд - мерзлую землю долбить и грузить доломит... И все. Дальше не написалось. Скорей всего, поэту страшно было найти ответ на свой же вопрос: "Как получилось?.." Это было бы крушением его веры, сломало бы соломинку, за которую Смеляков цеплялся до последних дней своей жизни. Даже в Москве - вернее, в своем добровольном переделкинском заточении - он выспрашивал у нас с Юликом: ну, а как сейчас на собраниях? Спорят молодые? Или как раньше?.. Ничего утешительного мы ему сказать не могли. Рабом Ярослав Васильевич в лагере не стал, рабского в нем не было ни грамма. Однажды мы втроем грелись на солнышке возле барака. Мимо прошел старший нарядчик, бросил на ходу: - Здорово. - Здорово, здорово, еб твою мать! - с неожиданной яростью сказал Смеляков. Мы его попрекнули: ну зачем же так? Ничего плохого этот мужик ему не делал - пока. - Валерик, у него же глаза предателя. Вы что, не видите?!. Между прочим его стихотворение - вернее, то место, где он, веснущат и мал, читает букварь - подбило нас с Юликом на дополнительные две строчки для нашего, также недописанного, "Врага народа": "Мы не рабы". Да, мы з/к з/к "Рабы не мы". Немы, немы - пока! Жена Дуся прислала Ярославу письмо: у дочки скоро день рождения, как хотелось бы, чтоб ты был с нами!.. Ярослав Васильевич написал ответ - но не послал, лагерный цензор не пропустил бы. Твое письмо пришло без опозданья. И тотчас - не во сне, а наяву - как младший лейтенант на спецзаданье, я бросил все и прилетел в Москву. А за столом, как было в даты эти у нас давным-давно заведено, уже шумели женщины и дети, искрился чай, и булькало вино. Уже шелка слегка примяли дамы, не соблюдали девочки манер и свой бокал по-строевому прямо устал держать заезжий офицер. Дым папирос под люстрою клубился, сияли счастьем личики невест - вот тут-то я как раз и появился, как некий ангел отдаленных мест. В тюремной шапке, в лагерном бушлате, полученном в интинской стороне - без пуговиц, но с черною печатью, поставленной чекистом на спине... Твоих гостей моя тоска смутила. Смолк разговор, угас застольный пыл... Но боже мой, ведь ты сама просила, чтоб в этот день я вместе с вами был! Печать, поставленная чекистом на спине - это номер Л-222. Кстати, Смеляков умудрился где-то его потерять, и я собственноручно нарисовал чернилами на белом лоскутке три красивые как лебеди двойки. Поэтому и запомнил. После смерти Ярослава его вторая жена, Татьяна Стрешнева, опубликовала это стихотворение в одном из московских журналов, забыв указать, кому оно адресовано. Получилось, что ей. Мне неприятно говорить об этом, потому что Таня своей заботой очень облегчила последние годы жизни Ярослава Васильевича, была образцовой женой, умела приспособиться к его трудному характеру. "Платон мне друг, но..." О забавных обстоятельствах их знакомства я еще успею рассказать. А сейчас поспешу оговориться, что о трудном характере Смелякова я упомянул, полагаясь на чужие свидетельства. О нем говорили - грубый, невыносимый... Но в нашей с Дунским памяти он остался тонким, тактичным, и даже больше того - нежным человеком. Как-то раз посреди барака Ярослав подошел к Юлику, обхватил руками, положил голову ему на плечо и сказал: - Юлик, давайте спать стоя, как лошади в ночном... Много лет спустя мы вложили эту реплику в уста одному из самых любимых своих героев - старику-ветеринару. В лагере Ярослав Васильевич по техническим причинам не пил, но не без удовольствия вспоминал эпизоды из своего не очень трезвого прошлого. Рассказал, как однажды, получив крупный гонорар, он решил тысячи три утаить от жены Дуси - на пропой. Поделился этой идеей с товарищем; они вдвоем возвращались из издательства на такси и уже успели поддать. Товарищ одобрил. Назавтра, протрезвев, Смеляков стал пересчитывать получку и обнаружил, что нехватает как раз трех тысяч. Позвонил своему вчерашнему спутнику. Тот сразу вспомнил: - Я тебе сказал, что всегда зажимаю тыщенку-другую. А чтоб моя баба не нашла, прячу в щель между сиденьем и спинкой дивана. Тогда вспомнил и Ярослав: он тоже спрятал заначку между спинкой и сиденьем. В такси... Дусю он очень любил, и понимал, что надежды увидеть ее снова нету - из своих двадцати пяти он отслужил только два года. Он говорил мне - то ли всерьез, то ли грустно шутил: - Валерик, вам через год освобождаться. Женитесь на Дуське! Она немного старше вас - но очень хорошая. Ко мне он относился с большой симпатией - хотя Юлика, по-моему, уважал больше. Уверял меня: - Если б мы познакомились на воле, я бы вас сделал пьяницей!.. На ликерчиках. Вы ведь любите сладкое? Ильза, вольная девочка из бухгалтерии, принесла Ярославу Васильевичу тоненькую школьную тетрадку. На клетчатых страничках Смеляков стал писать у себя в бойлерной, может быть, главную свою поэму - "Строгая любовь". Писал и переделывал, обсуждал с нами варианты - а мы радовались каждой строчке: Впрочем, тут разговор иной. Время движется, и трамваи в одиночестве под Москвой, будто мамонты, вымирают... О своей комсомольской юности, о своих друзьях и подругах он писал с нежностью, с юмором, с грустью. Судьба у этой поэмы оказалась счастливой - куда счастливей, чем у ее автора. Впрочем сейчас, когда, как выражался мой покойный друг Витечка Шейнберг, "помойница перевернулась", переоценке подвергнута вся советская поэзия: уже и Маяковский - продажный стихоплет, и за Твардовским грешки водились... Что уж говорить о Смелякове! Хочется спросить яростных ниспровергателей: помните, как такие же как вы, взорвали храм Христа Спасителя? Теперь вот отстраивают... Вряд ли кто заподозрит меня в симпатиях к коммунистическому прошлому. Да, идея оказалась ложной. Да, были прохвосты, спекулирующие на ней - в том числе и поэты. Но всегда - и в революцию, и в гражданскую войну, и после - были люди, бескорыстно преданные ей. И преданные ею. Они для меня - герои высокой трагедии. ПРИМЕЧАНИЯ к гл.XVII +) С Любовью Фейгельман я познакомился лет пять назад, в Москве. Очень немолодая, но все равно хорошенькая - комсомольская богиня на пенсии. Теперь она носила фамилию последнего мужа - Руднева. (По словам Ярослава Васильевича, все ее мужья приходили к нему выяснять отношения - хотя романа и в помине не было. Просто это имя и фамилия ритмически легли на вертевшуюся в голове мелодию.) Меня Любовь Саввишна спросила, нельзя ли сделать сценарий из ее книги и, услышав, что нельзя, сильно охладела ко мне. Для нее, как сказал бы А.Митта, "общение перестало быть плодотворным". ++) По капризу судьбы Смеляков и Каплер, вернувшись с Москву, какое-то время жили возле кинотеатра "Прогресс" в одном доме и даже на одной площадке. Погостив у Алексея Яковлевича, мы звонили " дверь напротив - к Ярославу Васильевичу. XVIII. О МИЛЫХ И НЕМИЛЫХ Вянваре 1952 года мне стукнуло тридцать лет. Ко дню рождения я получил два подарка. Один - от Юлика: он нарисовал - чертежным перышком и акварелью - маленькую изящную картинку. А второй - от партии и правительства: сообщение о раскрытии заговора врачей- отравителей. (В этом мне везло: указ о введении смертной казни тоже подоспел к 13-му января - не помню, какого года.) Но нас, уже "заминированных", дело врачей не касалось. Лагерная жизнь текла размеренно и однообразно. Не считать же ярким событием удаление больного зуба? Хотя как сказать. Тут есть что вспомнить. Зубоврачебного кабинета у нас не было. Фельдшер-зек усадил меня на стул, ухватился за зуб щипцами, потянул, и я поехал - вместе со стулом. Оказалось, три корня этого несчастного зуба срослись, и просто выдернуть его невозможно. Фельдшер стал долбить зуб каким-то долотом - без обезболивания, конечно. Осколки он вытаскивал по одному. С меня семь потов сошло - а кровищи было!.. Когда эта медленная пытка кончилась, зубодер перевел дух и прочувствованно сказал: "Спасибо!" - за то, что не орал, не дергался. Но я довольно легко переношу физическую боль. Еще раньше, в Каргопольлаге, моими зубами занялась молоденькая вольная медсестра. С первой же попытки сломала зуб и совершенно растерялась. Пролепетала: - Просто не знаю... Его надо козьей ножкой тащить, а у меня .- - для нижней челюсти. Я предложил: - Ну, давайте я встану на голову. Тогда верхняя челюсть станет нижней. Она засмеялась, успокоилась и кое-как выдавила зуб неподходящей козьей ножкой. На голову вставать не пришлось... В 52-м, чтобы чем-то разнообразить жизнь, мы затеяли любовную переписку с заключенными девчатами. Женским ОЛПом в Инте был 4-й, на других лагпунктах женщин не было. И минлаговцы с тоской вспоминали времена совместного обучения. Сколько упущенных возможностей! В лесном хозяйстве есть такой термин: "недорубы прошлых лет". Осталась на Сельхозе в Ерцеве воровайка Зойка по прозвищу "ебливый шарик", осталась другая Зойка, Волкова - хорошенькая и дружелюбная - а никто из нас не обратил на них внимания. И вот теперь приходилось обходиться любовными посланиями к девушкам, которых мы и в глаза не видели. Прямо как солдатское знакомство по переписке... В эту игру охотно включались и придурки, и работяги; была душевная потребность в таком самообмане. Признания в любви писались и прозой и стихами - по качеству недалеко ушедшими от знаменитого "жду ответа, как соловей лета". Но самой увлекательной частью переписки был процесс доставки писем адресатам. На официальную почту мы, ясное дело, рассчитывать не могли. Пришлось изобрести свою. Одну из женских бригад приводили время от времени к нашей шахте - чистить и углублять канавы по ту сторону проволоки. Инструмент выдавали из шахтной инструменталки. И кто-то из умельцев высверлил в черенке лопаты глубокое отверстие. Туда как в пенал набивались письма и записки, деревянную пробку замазывали грязью - и почта уходила к девчатам. Во избежание путаницы почтовую лопату пометили крестиком. И в конце смены вместе с инструментом мы получали - обратной почтой - очередную порцию писем с 4-го ОЛПа. Однажды девушки прислали связанные из шерстяных ниток крохотные - на дюймовочку вязанные - рукавички. Их можно было приколоть на грудь. На этот знак внимания ответил Жора Быстров: изготовил такие же крохотные колодки и стачал по всем правилам несколько пар лагерных суррогаток - каждая размером с полмизинца. А я всю жизнь был сторонником более практичных подарков. Пошел на служебное преступление:сделал на накладной из единицы четверку, и латыш Сашка Каугарс получил на складе четыре пары резиновых шахтерских сапог. Одна полагалась ему по закону - он работал в забое, "в мокром неудобствии", как было написано в наряде - а три Сашка через проволоку перекинул женщинам:у них с обувкой обстояло неважно, а грязь возле шахты была непролазная. Иной раз можно было и поговорить с девчатами через проволоку, если конвоир попадался не слишком вредный. Хорошенькая блондинка в телогрейке второго срока вдруг спросила, говорит ли кто-нибудь по- английски. Ребята сбегали за мной. Блондинка оказалась не англичанкой и не американкой, а москвичкой Лялей Горчаковой. До ареста она работала на Софийской набережной. А я и понятия не имел, что там за учреждение. Английское посольство, объяснила она, убедившись, что конвоир не слышит. Она и попала за роман с иностранцем - забыл, англичанином или американцем.х) Но фамилию запомнил:Аккман. И имя их дочки помню: Лоретта. Она родилась уже в тюрьме. Злоязычные подруги поспешили сообщить, что, по их сведеньям, Лялька забеременела от своего следователя. Наверно, врали. Ляля предпочитала, чтоб ее называли на английский лад Долли. (Dolly - по-английски куколка иль что тоже - лялька. А по- настоящему она была Вера). Один раз, когда они работали на шурфе за зоной, Долли позвонила мне в бухгалтерию по внутреннему телефону. Мы наговорились от пуза; она даже спела мне песенку из "Касабланки": "A kiss is just a kiss, a sigh is just a sigh". Об этом фильме мне с восторгом рассказывал еще на Лубянке Олави Окконен. А посмотрел я "Касабланку" только в 93-м году. Посмотрел с большим удовольствием и перевел сценарий для журнала "Киносценарии". По-настоящему повидаться с Лялей удалось уже в Москве. Мельком видел и ее отца, тоже к этому времени отсидевшего. До войны был он, вроде бы, нашим разведчиком, долго жил с семьей в Штатах - отсюда и Лялькин английский язык. Был у нее и брат - Овидий, кажется. С ним я не знаком. Да и с Долли долгой дружбы не получилось. Мы ведь и познакомились случайно: просто из многих, знавших язык, я один оказался в тот день рядом. А могли позвать, скажем, Лена Уинкота. Или на худой конец Эрика Плезанса. Тот был настоящий англичанин - кокни. Во время войны служил в британских "коммандос", диверсантах. Попал в плен к немцам и перешел на их сторону. Таких было не много. "Лорд Хау-Хау", ренегат, который вел нацистскую пропаганду по радио, был, если не ошибаюсь, после войны казнен. А Плезанс уцелел. Сперва он попал в СС, а потом в плен к нашим. В лагере держался надменно; был хорошим боксером и кулаками заработал приличный авторитет. Учиться русскому он не желал, даже в бригаду пошел не русскую, а к Саше Беридзехх)... Довольно противный тип. Но еще противней был другой англоязычный - Эрминио Альтганц. Его национальность установить было невозможно: немцам он говорил, что немец, евреям - что еврей, но с примесью испанской крови. И что родился на корабле, плывшим из Англии в Бразилию. Ему дали прозвище "Организация Объединенных Наций". Стукач и попрошайка, рыжий, с глазками, красными как у кролика-альбиноса, с липкими ладонями - нет, Долли Горчаковой повезло, что не Альтганца привели знакомиться с ней, а меня. Правда, работал на шахте и Игорь Пронькин, русский паренек с Украины, студент. Этот отличался феноменальными лингвистическими способностями: у пленных японцев выучился ихнему языку, у Лена Уинкота - английскому. Когда я завистливо спросил у Лена, а как у Пронькина с акцентом, тот сказал: - No accent at all. Никакого акцента. Между прочим, это Игорю принадлежит теория, что "мора" - цыган, по- фене - происходит от немецкого "Mohr" или испанского "moro" - мавр. Я так и считал. А недавно прочел в газете, что "морэ" по- цыгански - друг. Году в семидесятом Игорь Пронькин приезжал к нам в Москву и рассказал такую историю. Он работал в это время мастером на заводе, изготовлявшем унитазы. На завод привезли японскую делегацию - знакомиться с производством. Игорь приветствовал их на японском языке, а объяснения давал по-английски. Японцы уехали в полной уверенности, что им под видом инженера подсунули полковника КГБ. А заводское начальство после их отъезда стало коситься на Пронькина: чего он там наболтал "потенциальному противнику"? Игорь был малый приметливый и с юмором. Он охотно делился с нами своими наблюдениями. Изображал - актеры говорят "показывал" - проходчика немца который, картавя, орал на другого немца:"Артур, черт нерусский!".. Он же подслушал разговор двух поляков, со злобой говоривших про собригадников-литовцев: - Пшекленты литы! На свентый хлеб мувьон: донас, донас! (По литовски хлеб - дуонас. Так они и называли святой хлеб.) Игорь обрадовался, услышав в первый раз расшифровку аббревиатур: з/к - заполярные коммунисты, в/н - временно незаключенные. Но эта hcb* ходила по всем лагерям; иногда вместо "коммунисты" говорили "комсомольцы" - в память о построенном зеками Комсомольске-на- Амуре. Незаполярных коммунистов Пронькин недолюбливал. С удовольствием рассказал про редактора городской газеты, который, моментально перестроившись, продолжал выпускать ее и при немцах. В числе прочего вчерашний коммунист печатал свой вариант "Истории государства Российского": Тут много набежало Арончиков и Сур. Их племя размножалось и поедало кур. Жаль, не знаю полного текста. Можно было бы предложить "Савраске". В день Пасхи Игорь пришел к нам в барак, чинно поклонился на все стороны и сказал: - Христос воскрес, православные христиане! - Потом повернулся к нам с Юликом. - И вам, жиды, добрый вечер. Эту формулу наши русские друзья и даже жены взяли на вооружение. В лагере Игорь Пронькин с его разносторонними способностями легко мог бы устроиться на какую-нибудь придурочную должность - но не хотел, вкалывал на общих. Злой Борька Печенев уверял всех, что у Игоря есть тайные сведения: скоро придут американцы. Всех придурков повесят, а работяг с почетом выпустят на свободу... Между прочим, этот Печенев грубо нарушил правила хорошего тона в нашей любовной переписке. Увидев воочию - из-за колючей ограды - свою "жену" Люду, был сильно разочарован. Перестал ей писать и переключился на красивую бригадиршу Аню. Мы его сурово осудили, а в утешение Люде послали такое письмо: Пора узнать его жене: Борис пожертвовал отчизне Тем, что не нужно на войне, Но важно для семейной жизни. А выражаясь поясней, Он ранен был в такое место, Как написал Хемингуэй В печальной повести "Фиеста". Именно этим, писали мы, объясняется Борькино неджентльменское поведение. Кончалось послание так: А что до нас, то мы, ей-ей, Жалеем этого подонка: При всей паскудности своей Он так хотел иметь ребенка!.. Мне тоже удалось один раз - мельком - увидеть свою главную корреспондентку - Таню. Успел заметить только, что стройная, с хорошеньким умным личиком. Больше мы не виделись - до дня моего выхода из лагеря, о чем будет рассказано в свое время. В реальной жизни она оказалась Тамарой: псевдоним нужен был на случай, если письма попадут в руки куму. Вскоре после печеневского предательства переписка кончилась - как-то незаметно сошла на нет. Зато у Жоры Быстрова случился настоящий роман - да еще какой! Моей помощницей в бухгалтерии была вольнонаемная Тоня Шевчукова, молодая, рослая, большеглазая. И вообще очень славная деваха:наши письма домой бросала в почтовый ящик на станции и даже навестила мою маму, когда ехала через Москву в отпуск, в свое село под Винницей. Ее уже вызывал к себе опер, но она, заранее проинструктированная мной, сумела отболтаться. Женщины храбрее мужчин. Это наше наблюдение подтвердил много лет спустя такой авторитет, как Костя Константиновский, муж знаменитой дрессировщицы Маргариты Назаровой. Он обещал для фильма "Сегодня - новый аттракцион" сделать (и сделал) эффектный номер: балерины танцуют между тумбами, на которых сидят тигры. На вопрос, где он найдет таких балерин, Костя пожал плечами: - Так ведь не "Лебединое озеро" ставим. Возьму из циркового училища девчат помоложе. Женщины вообще храбрее мужчин, а молодые - те вообще ничего не боятся. Станут постарше, может и начнут задумываться. Тоне было чуть больше двадцати, она не задумывалась. И поэтому кокетничала вовсю с Жоркой Быстровым, когда он заглядывал в бухгалтерию. Ну, и дококетничалась: раза два, заперевшись в какой- то подсобке, они переспали. Это было очень рискованно: ведь за связь с заключенным могли как минимум уволить и выслать из Инты - в 24 часа, без разговоров. А за минлаговца могли бы и дело пришить. И Тоня опомнилась, стала избегать Быстрова. А он уже не мог без нее - влюбился до беспамятства. Писал ей письма - не чернилами, а кровью. Не "кровью сердца", а кровью из надреза на руке. Красивым четким почерком он обстоятельно объяснял, почему она должна пересмотреть свое поведение. Тоня не пересматривала, и тогда он, совсем одурев, построил что-то вроде большой собачьей будки на полозьях. Вместе с кем-то из своих армейских дружков подстерег любимую после смены, когда она шла к вахте, и умыкнул. Запихал в будку, отвез на шурф и несколько раз проделал с ней то, что, как он полагал, наверняка заставит Тоню возобновить роман. Он рассказал нам об этом с гордостью; Юлик пришел в ужас. Жоркин рассчет оказался ошибочным... О том, какое у этой истории было продолжение, я расскажу, когда буду писать о нашей жизни в Инте после лагеря. Пока же замечу, что это похищение сабинянки было не последним из нелепых, хотя и продиктованных самыми высокими побуждениями, поступков Жоры Быстрова. Году в шестидесятом, приехав в Москву и не поймав такси, он поддался уговорам какого-то привокзального жучка и послал его на поиски левой машины. Машину они не нашли, и жучок предложил за двадцатку донести Жорин чемодан до моего дома в Столешникове. Взвалил тяжеленный чемодан на плечо, двинулся в путь - и тут Жора увидел, что его носильщик сильно хромает и вообще слабак. Жора отобрал у него чемодан и с грузом на плече, проследовал пешком от площади Трех Вокзалов до Столешникова переулка. "Носильщик" шел налегке, показывая дорогу, за что Георгий Илларионович безропотно выложил обещанную двадцатку. Тогда же, в Москве, узнав, что у нас нет стиральной машины, и не поверив, что она не нужна, Жора без предупреждения купил ее за свои деньги и приволок к нам - опять же пешком, на том же плече. Богатырь! В бараке он для смеху закидывал меня на верхние нары - без труда. Правда, весил я тогда килограммов шестьдесят, а не восемьдесят, как сейчас. Человек он замечательный, мы и сейчас дружим - но понять извилистый ход его мысли и в лагере было трудно, и на воле не легче... Кроме Тони Шевчуковой в бухгалтерии шахты работала тогда одна женщина (вернее, девушка - Тоня-то была замужем) - немочка Ильза. Команда подобралась интернациональная: русский Уваров, литовец Даунаравичус, западный украинец Конюх - не бандеровец, а офицер польской армии, молдаванин Бостанарь и я. От каждого я узнал что- нибудь полезное. Васька Уваров сообщил, что у Дунского лицо интеллигентное, а у меня коммерческое; Владас Даунаравичус рассказывал о литовских "бандитах" - сам он не успел уйти к партизанам, взяли, как он выразился, не в лесу, а на опушке. Конюх научил неглупой поговорке:"Бог не карае, не карае, а як карнэ, то и срацю не пиднимешь". Он же рассказал, что у них во Львове студенты написали на двери нелюбимого профессора такой стишок: Стары Рейтан пьюрком гжебе, Млодеж его цурке ебе! ("Пьюрком гжебе" - царапает перышком, "цурка" - дочка, остальное понятно.) На что старый Рейтан немедленно отреагировал, приписав внизу: Ебьте, ебьте, мое дятки: Я ебалэм ваше матки! Яшка Бостанарь был мужичонка вздорный и большой любитель спорить. Уваров, человек немногословный, не одобрял его. Говорил брезгливо: - Филь шпрехен. Как-то раз Бостанарь затеял дискуссию со своим соплеменником Митикэ - как надо произносить румынское название каменного угля, "гуила" с мягким южным "г", или "хуила"? Оба темпераментные, они всем на потеху минут десять орали, стараясь перекричать друг друга: "Гуила!.. Хуила! Хуила!" В другой раз Яшка заспорил со мной - не помню уже, по какому поводу. Дошло до драки. Добрый Митикэ Мельничук побежал за Юликом - чтобы тот разнял нас. - Юлиус! - кричал он жалобно. - Они дерутся! Они бьют друг друга! По лицу! Руками! Юлика это не взволновало - он был боец не мне чета. Его - за неделю до нашей с Яшкой драки - обматерил маркрабочий Генрих Волошин. Юлик посоветовал ему никогда больше этого не делать. Генрих сделал - немедленно. Ко мне в бухгалтерию заглянул Костя Карпов: - Иди посмотри. Там твой кирюха Волошина убивает. Я выскочил в коридор и увидел убегающего Волошина - вся морда в крови. А двое ребят держали дверь маркшейдерской, не выпуская Юлика. Он в ярости дергал и дергал дверную ручку - пока не оторвал... Я им гордился. ПРИМЕЧАНИЯ к гл.XVIII +) Таких - даже состоявших в официальном браке - на женском ОЛПе было несколько: Лена, жена греческого дипломата по фамилии Политис, жена американца Галя Уоллес... Я их не знал, только слышал о них. ++) В этой бригаде до Плезанса не было ни одного негрузина. Выкликая их по карточкам на разводе - "Беридзе... Гогоберидзе... Апакидзе... Вашакидзе..." - краснопогонник удивился: - Вас всех, что ли, земляк сюда собрал? Больше мы этого стрелка не видели. Зеки решили: получил срок. Может, и получил. А что до Эрика Плезанса, то он в хрущевскую оттепель освободился и даже был отпущен в Англию. Лен Уинкот, который съездил туда в конце шестидесятых, говорил нам, что Плезанс выпустил в Англии книгу под названием "I killed to live" - "Я убивал, чтобы жить". В этой книжке, по словам Лена, случай, когда Плезанс дал по морде кому-то из придурков, превратился в волнующий эпизод: Эрик ударом кулака убил оскорбившего его офицера чекиста. Преувеличение, чтоб не сказать вранье, очень характерное для литературы о лагерях. XIX. ФИНИШНАЯ КРИВАЯ Сбухгалтерией мне пришлось в скором времени расстаться. Начальник шахты Воробьев подписал неправильно оформленную накладную, я ее порвал - а он счел это за личное оскорбление. Я уже рассказывал, каким он был ничтожеством; у таких самолюбие всегда ` '$cb.,как печень алкоголика. (Вот его предшественник Дыгерн был совсем другим человеком. Толковый горный инженер. широкий, решительный, рисковый. И большой любитель футбола, что, по-моему, тоже может считаться плюсом. За счет шахты он построил целый стадион - незаконно, разумеется. Но это лучше, чем заказывать на шахте шкафы - по-ихнему, "шифонеры" - для себя лично, и не платить за них. Так делали все остальные. А лес, пошедший на стадион, мы списали - как крепеж. За какие-то грехи - возможно, и за этот - Дыгерна сняли и заменили законнопослушным Воробьевым.) Меня Воробьев немедленно погнал на общие работы. Сколько-то времени я постоял на породоотборке. Работа не тяжелая, но очень уж нудная. Смотришь на медленно ползущую ленту транспортера, выхватываешь куски породы и отбрасываешь в сторону. А уголь едет дальше. К этому периоду относится несколько новых знакомств. Рядом со мной стоял на породоотборке пожилой эстонский моряк и мы болтали, о чем придется. Эстонец философствовал: - Се говорятт: теньги нетт, теньги нетт! Один купитт дом, тругой купитт куттор, третий купитт маленький теревенька. Я считаю - ценное наблюдение. Он же рассказал про своего земляка, лютеранского пастора по фамилии Йопп. Когда они были еще в общем лагере, пастора - за неимением православного священника - позвали в женский барак крестить новорожденного. За этим занятием его застукал надзиратель. Строго спросил: - Ты чего тут делал? Пастор, плохо знавший русский язык, помнил, что при любом допросе первым делом спрашивают фамилию. И четко ответил: - Йопп. Вертухай его фамилию знал. Повысил голос: - Тебя русским языком спрашивают: ты чем занимался тут?! А тот, решив, что ему не верят, закричал в ответ: - Я Йопп! Мой отец Йопп! Мой дед Йопп! Спасибо, женщины объяснили, чем он занимался на самом деле. Другим моим напарником был очень славный паренек, ленинградец Саша Петраков. Этот рассказал мне историю своей посадки. В войну Саша оказался на оккупированной территории и был угнан в Германию. Ему тогда не исполнилось и шестнадцати лет. Немцы придумали неплохо: Сашу и других русских пацанов зачислили в гитлерюгенд. (Саша говорил:"Я был хитлоюнга".) Всю компанию придали как обслугу к какой-то противозенитной части на западном фронте: шел уже последний год войны, тотальная мобилизация - взрослых солдат нехватало. Вместе с русскими ребятами к зениткам поставили и немецких подростков. Кормежка была неважнецкая, но русские "хитлоюнги" нашли выход. - У немцев как заведено? - рассказывал Саша. -Баур надоит молока и оставляет бидон на дороге. Приедет грузовик и все бидоны соберет, а на завтра привезет назад. И обратно оставит на дороге. На каждом бидоне, на крышке, кусок масла в бумагу завернутый - это бауру, сколько ему положено. Никто чужой не возьмет, они этого не понимают. Часть баурского масла наши мальчишки стали брать себе. Немецкие ребята сначала только завидовали, потом тоже стали подворовывать: голод не тетка. Когда Германия капитулировала, Саша Петраков оказался в американской зоне. Он попросился домой и его передали русским. Парень вернулся в Ленинград. Прошло несколько лет; он работал шофером и уже стал забывать про свои германские приключения. И тут к нему пришли. Сказали: - Привет из... - я не запомнил, как называется город, откуда американцы привезли Петракова в нашу зону. Саша не понял, но ему - уже в Большом доме (так ленинградцы называют свою "Лубянку") - объяснили: он американский шпион. Завербовали его перед тем, как передать нашим. Следователь требовал, чтобы Петраков признался, какое задание дали ему янки. Упирался Саша довольно долго, но следователь нажимал - и нажимал так крепко, что парень в конце концов "вспомнил" - да, дали задание. - Ну вот, давно бы так. Теперь рассказывай, какое. - Велели считать воинские эшелоны. На железной дороге. Саша читал много книжек про советских партизан и разведчиков, знал, чем те интересовались, и был уверен, что попал в самую точку. - Стоп, стоп! - остановил его следователь. Впервые он заговорил человеческим голосом. Даже улыбнулся. - Не такое. Они сказали: сиди и жди. Придет человек, назовет пароль и скажет, что тебе делать. Усвоил? Саша усвоил. Подписал показания, которые у юристов, людей лишенных юмора и чувства языка, называются "признательными" и получил свои двадцать пять и пять по рогам. Конца истории не знаю, но надеюсь, что "микояновская тройка" не дала ему досидеть до конца... Мы работали в ночную смену и домой возвращались в те предрассветные часы, на которые на флоте выпадает "собачья вахта". В это время суток бодрствовать труднее всего, люди становятся злыми и раздражительными. На моих глазах, в ожидании, когда откроются ворота рабочей зоны, случилось совершенно бессмысленное убийство. Один откатчик грубо оттолкнул товарища по бригаде - чтоб не лез к воротам раньше других. Товарищ упал. Потом поднялся, взял здоровенную лесину, зашел сзади и стукнул обидчика по голове. Тот повалился замертво... Сравнить с этим могу только дикий случай, когда в олповской столовой двое зеков не поделили место за столом и один выколол другому глаз черенком ложки. Это тоже было после ночной смены. По счастью, скоро меня перевели на другую работу - машинистом вентилятора. Там я тоже долго не продержался: пережег мотор. (Лопасти примерзли, а я, не раскачав их, нажал на кнопку пускателя. Вентилятор погудел, погудел и спекся.) Меня с позором выгнали. Могли бы взыскать стоимость погубленного шахтного оборудования - и выплачивал бы до конца жизни. Но мне опять повезло: им неохота было возиться, составлять акт. И тут меня взял к себе начальником штаба - по-другому сказать, писарем - начальник проходческого участка Зуев. Этим отрезком моей трудовой биографии я горжусь до сих пор. Никогда, ни до, ни после, моя деятельность не приносила столько пользы человечеству. Я не шучу. Участок Леши Зуева был самым отстающим. До моего прихода никто не выполнял нормы - ни зеки, ни вольные. А стало быть, никто не получал прогрессивки, не говоря уже о премиальных.+) Не надо думать, что обрадованные моим появлением ребята стали работать лучше. Просто я пустил в ход маленькие хитрости. Скажем, на проходке коренного штрека машина С-153 должна была продвинуться за смену на четыре метра, а она не проходила больше трех с половиной - и на каждого из трех проходчиков, обслуживающих ее, приходилось не по 100, а по 80% выполнения нормы. Я пошел к вольному начальнику плановой части Шварцу и уговорил, пользуясь хорошими отношениями, не сокращать плановую единицу машиниста вентилятора, хотя этого вентилятора в забое не было. Мы стали показывать в рабочих сведениях не трех, а двух проходчиков, третьего проводили, как машиниста вентилятора. Первые двое получали теперь зарплату за 120% - ну, и прогрессивку соответственно. А третий, повременщик, получал свой положенный оклад, поменьше чем его товарищи. Но чтоб никому не было обидно, я каждый месяц перетасовывал их; машинист несуществующего вентилятора становился проходчиком - и наоборот. После Шварца я отправился к главному геологу з/к Котэ Джавришвили и выпросил справку о том, что в самом трудном забое якобы имеется повышенная влажность. За это норма снижалась. Потом пошел к старшему нормировщику Свету Михайлову и попросил дать норму на ручную вытаску леса через шурф, хотя лес там поднимали лебедкой. Норма снизилась бы раза в три. И тут-то произошла первая осечка. Свет был примерным службистом - видимо, армейская выучка сказывалась. Никаких потачек работягам он не давал, за что его сильно не любили. Даже написали донос куму: мол, японцы забросили в Минлаг Святослава Михайлова с тем, чтоб он изводил русских людей. Дословно так. Мы с Юликом упомянули об этом в стихотворном приветствии ко дню рождения Света: Его японки целовали, Его микадо наградил - И все биндюжники вставали, Когда в пивную он входил. Был, говорят, проходчик где-то, Шипел на Света, паразит!.. Восстал он против мнений Света Один, как прежде - и убит. Лишь мы, коллеги Святослава, Отдел Зарплаты и Труда, Владеть землей имеем право, А паразиты - никогда!.. Шутки шутками, но вот теперь, в ответ на просьбу облегчить участь моих подопечных, Свет заявил, что поблажек он никому не делает. - Ты знаешь мои принципы! - гордо сказал он. На что я ему ответил: - А ты знаешь, что у меня принципов нет. Не сделаешь - скажу Полине, что ты берешь взятки. Полина была вольная нормировщица, очень славная; с ней у Света намечался роман. Он возмутился: - Я же не беру! - Я-то это знаю, а она нет. Она мне поверит. - Черт с тобой, - пробормотал принципиальный Михайлов и дал мне липовую норму. Заработки у моих работяг за три месяца выросли в два, а у кого и в три раза. Они меня на руках готовы были носить - особенно начальник участка Зуев. Здесь самое время сказать поподробнее о первых двух благодетелях: Шварце и Джавришвили. Котэ был человеком разносторонних дарований. Геолог и альпинист, он - не в Инте, а в Тбилиси - побывал даже завлитом драмтеатра. Был доброжелателен, интеллигентен, хорошо и необидно острил. "Индивидуальную кухню" - плиту под открытым небом, где зеки могли сготовить себе что-нибудь из присланных родными продуктов, называл "инди-минди": это такие грузинские частушки. А когда незадолго до его смерти мы с Котэ обедали в тбилисском ресторанчике, официанта Георгия он немедленно нарек Георгием Обедоносцем... На шахте он познакомил нас со старым грузинским меньшевиком, эмигрантом Схиртладзе. Того чекисты привезли из Ирана, когда там стояли наши войска - году в сорок четвертом. Заманили в машину, оглушили и, переодев в солдатскую гимнастерку, обмотали голову окровавленным бинтом. Под видом раненного во время учений бойца беднягу провезли мимо иранских пограничников. Я вспомнил эту историю, когда писался сценарий "Затерянного в Сибири". Как и герой нашего фильма, Схиртладзе вышел на волю. Окончил он свои дни в родном городе. Что касается начальника плановой части Михаила Александровича Шварца, то это случай нетривиальный. Он приехал на Инту по распределению, окончив ленинградский горный институт. Худенький, с оттопыренными и розовыми как у крольчонка ушами, он прошел соответствующий инструктаж: в особом отделе ему объяснили, с каким контингентом ему придется иметь дело на шахте. Предатели, каратели, шпионы, террористы... Первые дни он ходил по шахткомбинату, опасливо оглядываясь. Но ему двух недель хватило, чтобы сообразить, что к чему. Мы подружились с ним еще в бытность зеками - правда, звали по имени-отчеству, а он нас - Юлик и Валерик. Впоследствии он стал Мишкой, а мы остались Юликом и Валериком. Мы дружим и по сей день. Шварц был истово верующим коммунистом; его даже сделали секретарем парткома. Начальство пожалело об этом очень скоро: молодой секретарь наивно полагал, что его задача - защищать интересы рабочих, а не шахтной администрации. Попытались, по указанию сверху, "переизбрать" его, но не тут то было: вольные работяги не дали Шварца в обиду. Невероятно, но факт. Коммунистические убеждения не мешали Михаилу Александровичу относиться к Сталину, мягко говоря, критически. И в 1953 году, когда появились первые сообщения о тяжелой болезни товарища Сталина, Шварц, как и мы, с надеждой поглядывая на репродуктор, ждал очередного бюллетеня. Врачей среди нас не было, никто не объяснил, что "дыхание Чейн-Стокса" - это предсмертные хрипы, но и так ясно !k+., что дело идет к счастливому концу. 5-го марта я работал в ночную смену. Из шахты выехал пораньше - чтобы успеть к первому утреннему выпуску последних известий. Прибежал в диспетчерскую, подождал немного и наконец услышал скорбный голос Левитана: - От Центрального... (глубокий вздох: "Х-х-х-х...") Комитета... - Всё, - сказали мы с дежурным диспетчером в один голос. По такому поводу следовало выпить, но как на грех спиртного не было. Отметили это событие всухую. Вчетвером - Свет, Ярослав Васильевич, Юлик и я - купили в лагерном ларьке кило конфет "Ассорти" и съели за один присест. Такой устроили себе детский праздник. Радовались в зоне далеко не все - боялись, не стало бы хуже. Под репродуктором в бараке сидел молодой еврей - по-моему, тот самый, что попал "за разжигание межнациональной розни" - и плакал крупными коровьими слезами. Да что говорить: и моя мать в этот день плакала... Что такое умный человек? Едва состоялась передача власти новым правителям, Смеляков сказал: - Знаете, кого они погонят первым делом? - Кагановича? - услужливо подсказали мы с Юликом. - Да нет же! Берию. Мы усомнились: Берия как бы помазал на царство Хрущева и Булганина, явно оставаясь - хоть и позади трона - первым лицом в государстве. - Говорю вам - Берию! - настаивал Ярослав, - Как вы не понимаете? Не станут они больше терпеть этот грузинский акцент. Столько лет тряслись! И ведь оказался прав. Мы могли бы и не спорить - знали о его пророческом даре. Еще раньше, на Лубянке, у него был такой разговор со следователем-евреем. Тот орал на него, требуя показаний: - Перестаньте упираться! Будете еще три года здесь сидеть! - Я-то может и посижу. Но вас здесь уже не будет. - Почему это? - А это вы у них спросите. - Смеляков кивнул на двух русских следователей. Те понимающе усмехнулись: начинались гонения на "космополитов", в том числе на "пробравшихся в органы". Погнали- таки и смеляковского космополита. Было это в 49 году. А в 53-м, после смерти главного гонителя, начался откат - выпустили, например, "убийц в белых халатах". Шварц рассказывал: у него в плановой части работала женщина- экономист. Впоследствии она оказалась сумасшедшей - но политическую ситуацию улавливала чутко. Когда кремлевских врачей посадили, эта дама написала донос: она слышала, как з/к Файнер и з/к Штерн о чем-то договаривались по-еврейски. Повторялись слова "зумпф" и "взрыв" - видимо, евреи готовили диверсию. А когда врачей выпустили и пожурили по радио посадившую их Лидию Тимашук, шварцевская сотрудница прибежала в плановый отдел и крикнула: - Это хохлы проклятые виноваты! А еврейчики очень хорошие. Продолжая тему, замечу, что перемены в политике коснулись зеков не сразу. С нами на третьем сидел инженер с автозавода им.Сталина. Посадили его как участника националистической организации, созданной Соломоном Михоэлсом. Когда - спустя годы после убийства народного артиста - Михоэлса снова начали называть в печати честным советским патриотом и выдающимся общественным деятелем, обрадованный инженер послал в Москву жалобу. Он просил пересмотреть его дело, поскольку единственным пунктом обвинения был то, что его завербовал лично Михоэлс. А теперь, когда выяснилось.... - и т.д., и т.п. Месяца через два его вызвал к себе начальник особой части капитан Христенко и объявил, что из Москвы пришел отказ: оснований для пересмотра дела нет. Так что надо расписаться: ответ получен. - Как нет оснований? - Инженер чуть не заплакал. - Ведь меня обвиняли только в том, что меня завербовал Михоэлс. Теперь я слышу по радио, что он честный патриот и выдающийся деятель - а у них нет оснований!.. Где же логика? Христенко был мужик с юмором. Он сказал: - Знаешь что? Ты пока распишись - а логику они пришлют потом. Известие об аресте Берии произвело на лагерь впечатление не меньшее, чем смерть Сталина. Для всех, кроме Ярослава Васильевича, оно было совершенно неожиданным. Во всяком случае, когда дежурный офицер пришел на вахту и велел снять со стены портрет Берии, ему не поверили. Пришлось вести всю смену краснопогонников к репродуктору и ждать повторного сообщения из Москвы. Только тогда они решились снять свою икону. Рассказывали и такое: утром того дня начальник лагпункта прошел к себе в кабинет и хмуро распорядился, ткнув пальцем в портрет: - Этого мерзавца - в печку! Зек-дневальный, фамильярный, как всякий приближенный раб, возразил: - В печку - это нам недолго, гражданин начальник. Только не вышло бы, как с евреями. - А что с евреями? - В прошлом году посадили, в этом выпустили. Начальник задумался. - Да? Ну поставь пока за печку. Заключенные встают рано, поэтому мы узнали приятную новость раньше вольных. Печенев нарочно подстерег начальницу санчасти, когда она направлялась на работу. Дав ей подойти поближе, Борька стал выкликать: - Ах, негодяй! Так ему мерзавцу, и надо! Повесить его, подлеца такого! - Про кого это вы, Печенев? - улыбнулась начальница. - Да про Лаврушку! Про Берию! Она отшатнулась, потом припустилась от него рысью. "Бегу, чтобы не пасть с тобою!.." После низвержения Берии в лагерях начались перемены. Первым делом нам приказали спороть номера. Тому, кто вовремя не спорол, "карячился кандей" - т.е., могли дать суток пять карцера. А раньше давали столько же тому, кто не пришил. Появилось в зоне какое-то подобие школы взрослых, стала выходить лагерная многотиражка "Уголь стране" - Родины минлаговцам пока еще не полагалось. И Ярославу Смелякову поручили вести в газете как бы семинар поэзии - консультировать местных стихотворцев. Вышел на свободу - да еще как, я уже рассказывал об этом! - Герой Советского Союза летчик Щиров. Готовился последовать за ним полковник Панасенко: когда-то он служил адьютантом у самого Жукова и не сомневался, что маршал вытащит его из лагеря. Панасенко - седой, подтянутый, моложавый - в заключении вел себя очень достойно: никуда не лез, не хвастался былыми заслугами и высокими связями. В начале войны он попал в плен к немцам. Для старшего комсостава, если не ошибаюсь, от майора и выше, у них были отдельные лагеря. Пленных - первое время, потом это кончилось - не заставляли работать; кормили плохо, но требовали, чтоб они обращались друг к другу "господа офицеры". Те относились к этому с юмором. Панасенко рассказывал, что однажды в бараке раздался крик: - Господа офицеры! Кто картофельные очистки спиздил? (Вспоминаю это всякий раз, когда слышу: "Господин Фрид!") В том офицерском лагере, в одном бараке с Панасенко, жил старший сын Сталина Яков Джугашвили. Когда летом 41-го вгиковцы вкалывали на трудфронте, копали эскарпы и контр-эскарпы под Рославлем в Смоленской области, немецкие самолеты изредка и без интереса обстреливали нас, а иногда сбрасывали листовки. Две из них мы с Юликом привезли в Москву. На одной было лаконичное предложение солдату Красной Армии: "Бери хворостину, гони жида в Палестину". На другой, размером побольше, - несколько фотографий "лица кавказской национальности", если воспользоваться сегодняшней терминологией. Вот оно - крупным планом - уныло смотрит в объектив. А вот, на среднем плане, оно хлебает ложкой что-то из большой миски; рядом стоит немецкий офицер. Жирным шрифтом листовка спрашивала: "Кто это"? И отвечала: "Это Яков Джугашвили, сын вашего верховного заправилы". Дальше указывался номер части, где он командовал артиллерией, и говорилось: "Красноармейцы! Плохо ваше дело, если даже сын вашего верховного заправилы добровольно сдался в плен непобедимой германской армии. Переходите на нашу сторону! Вам обеспечена у нас еда и работа. Эта листовка послужит пропуском". Не могу привести текст дословно, потому что мать Юлика Минна Соломоновна, увидев у нас в руках фашистскую листовку, пришла в ужас и потребовала, чтоб мы немедленно сожгли эту гадость. Что мы и сделали. Но и тогда, и потом мы ни секунды не сомневались, что это фальшивка. Даже советская форма на снимках не читалась - так, что-то военное. А вот оказалось - не фальшивка. По словам Панасенко, Яков Джугашвили в плену держался очень хорошо. Отказался встретиться с какими-то грузинскими меньшевиками, приехавшими специально, чтоб увидеть его. На вопрос: "Почему? Это же ваши земляки", ответил, что его земляки в Грузии. О плохих отношениях Якова с отцом немцы были осведомлены; но все их попытки привлечь его на свою сторону оканчивались ничем. И его оставили в покое. Случилась там и такая история. Чтобы пленные командиры не томились от безделья, им разрешалось мастерить что-нибудь для себя; токарный станок был в их распоряжении. Яков нашел в кухонных отходах пару подходящих костей и выточил из них шахматные фигуры. На шахматы, изготовленные сыном Сталина, позарился немец, комендант лагеря. Происходи это в советском фильме, комендант отобрал бы шахматы силой, да еще избил бы беззащитного пленного. Но поскольку было это не в фильме, а в Германии, комендант предложил Джугашвили продать ему шахматы. Тот отказался. Упрямый немец приходил к нему ежедневно, каждый раз надбавляя цену. И когда она достигла, не скажу точно, скольких буханок хлеба и пачек "эрзац хенига", искусственного меда, товарищи по бараку стали жать на Якова: - Отдай! Не иди на принцип!.. Хоть нажремся по-человечески. И он в конце концов поддался уговорам... Не знаю ничего толком о дальнейшей судьбе нелюбимого сталинского сына. Говорили, что он умер не то в немецком, не то в советском лагере - неудачно прооперировали аппендицит. Кто-нибудь наверняка знает правду; Панасенко не знал. Сам полковник вскоре освободился. Восстановился в партии и - смех и грех! - даже стал парторгом на той самой шахте, куда ходил столько лет с минлаговским номером на спине. В шестидесятых годах мы повидались с ним в Москве. Он рассказал про свой визит к снова впавшему в немилость маршалу. Жуков с горечью говорил ему: - Они меня в бонапартизме обвиняют. Да я, если б хотел... Ко мне Фурцева прибегала, уговаривала:"Георгий Константинович, возьмите власть, а то ведь Молотов с Кагановичем..." Но мне это ни к чему. Рассказывал маршал и об аресте Берии. По словам Панасенко, он сказал Лаврентию: - Видишь, негодяй? Ты меня посадить хотел, а оно вот ведь как вышло. В войну Берия действительно копал под Жукова, это известно. Но по некоторым свидетельствам, не Жуков лично арестовывал Берию, а кто-то еще из маршалов. Не берусь судить; у Панасенко получалось, что Жуков. О Жукове говорил с восхищением Вася Ордынский, который снимал интервью с ним для фильма "У твоего порога". Режиссеру сильно мешали советами и поправками военные консультанты. Жуков утешал его: - Что вы от них хотите, Василий Сергеевич?Эти генералы хотят сейчас выиграть сражения, которые просрали в войну. Так и выразился. На премьере фильма в кинотеатре "Москва" зрители устроили опальному полководцу овацию: стоя аплодировали минут десять... Но вернусь от маршалов и генералов к рядовым - т.е., к нам с Юликом. Надо же было так получиться - опять по какому-то неправдоподобному совпадению - что в разных лагерях и в разное время з/к Дунский и з/к Фрид заработали почти одинаковые зачеты: он девяносто пять дней, а я - сто один. Арестовали меня на пять дней позже Юлика, а освобождаться нам предстояло почти одновременно: ему восьмого, а мне девятого. Но на девятое января 1954 года выпала суббота; значит меня могли выпустить только одиннадцатого. Обидно, конечно, что не в один с ним день. Но в последний момент фортуна чуть-чуть довернула свое колесо - сжульничала в нашу пользу. Нам объявили, что оба выйдем на волю восьмого: держать свободного человека лишних два дня в лагере нельзя. (А десять лет держать невиноватых можно?) К тому времени минлаговцев, отбывших срок, перестали этапировать на вечное поселение в Красноярский край, оставляли в Инте: комбинату Интауголь тоже нужна рабочая сила. Это было большой удачей. Здесь все знакомо, здесь друзья, здесь больше возможностей устроиться на сносную работу. Последние месяцы заключения тянулись долго - но не скажу "мучительно долго": все-таки где-то невдалеке маячила свобода. Ну, не совсем свобода - но не лагерь же!.. Мы стали потихоньку отращивать волосы. Эти месяцы в Минлаге не были омрачены крупными неприятностями. А вот на Воркуте был большой "шумок" - забастовка зеков под лозунгом "Стране уголь, нам свободу". Приезжали из Москвы комиссии, уговаривали - а кончилось стрельбой из пулеметов; многих, говорят, поубивали. Мы об этом знали только понаслышке, поэтому не могу рассказать подробно, хотя понимаю: это событие поважней, чем наши приготовления к полувольной жизни... Но я ведь стараюсь писать только о том, что видел своими глазами. Из Москвы нам уже прислали вольную одежду: одинаковые полупальто- москвички с барашковыми воротниками, одинаковые шапки и одинаковые костюмы венгерского пошива. О костюмах позаботился наш школьный друг Витя Шейнберг. Нам они не понравились: пиджаки без плеч, без талии, брюки узкие. Поправить дело взялся зек-портной из Вильнюса. Он перешил их по последней моде; мы только не учли, что для него последней модой были фасоны тысяча девятьсот тридцать девятого года... Когда Витечка поглядел - уже в Москве - на эти изуродованные костюмы, он чуть не заплакал. На свободу минлаговцы уходили не прямо со своего лагпункта, а через Сангородок: там надо было выполнить какие-то последние формальности.. Пришел и наш черед. Мы расцеловались с друзьями, собрали все пожитки в один узел и с маленьким этапом двинулись в Сангородок. Там нас разыскал заключенный врач Толик Рабен; оказалось, он москвич и даже учился в мединституте вместе с Белкой, женой не раз уже упомянутого д-ра В.Шейнберга, Витечки. Рабен пригрел у себя в лазарете поэта Самуила Галкина - кажется, единственного оставшегося в живых из писателей, осужденных в 49-м году по делу Еврейского Антифашистского комитета. (Комитет, как установила Лубянка, оказался гнездом сионистов и антисоветчиков.) Галкину предстояло в скором времени тоже выйти на свободу; он пожелал познакомиться с нами. Красивый, с ясными детскими глазами и курчавой ассирийской бородой, он мягко упрекнул нас за незнание еврейского языка. Сам он писал на идиш, но в лубянской камере сочинил маленькое стихотворение на русском языке. На память нам он записал его мелким почерком на узенькой полоске бумаги - чтоб не отобрали при последнем шмоне. Вот оно: Есть дороженька одна от порога до окна, от окна и до порога - вот и вся моя дорога. Я по ней хожу, хожу, ей всё горе расскажу, расскажу про все тревоги той дороженьке-дороге. Есть дороженька одна - ни коротка, ни длинна, но по ней ходили много и печальна та дорога. Я теперь по ней хожу, Неотрывно вдаль гляжу... Что ж я вижу там вдали? Нет ни неба, ни земли. Есть дороженька одна - от порога до окна, от окна и до порога. Вот и вся моя дорога. Простившись с Галкиным и Рабеном, мы в последний раз отправились на вахту. Вертухаи тщательно прошмонали нас, галкинского стихотворения не нашли, но гадость на прощанье сделали: остригли обоих наголо. После чего выпустили за ворота. ПРИМЕЧАНИЕ к гл.XIX +) Денег минлаговцам поначалу не платили вовсе.Потом, видимо, вспомнив, что по марксистской теории "рабский труд не производителен", стали начислять нам зарплату - но не как вольным, а без северного коэффициента. Зато из заработка вычиталась стоимость питания, одежды и еще чего-то - в том числе и охраны (не здоровья, а лагерной охраны, конвоя). Оставалась небольшая сумма, которую переводили на лицевой счет зека. Каждый месяц можно было взять со счета несколько рублей и купить в ларьке, скажем, папирос или конфет. Справедливости ради замечу, что у перевыполнявших норму шахтеров после всех вычетов оставалась приличная по тем временам сумма - рублей 200-300. Но таких стахановцев было очень мало. ++) Зачеты - это форма поощрения хорошо работающих и не нарушающих режим зеков. На ББК и на других гулаговских стройках тридцатых годов зачеты практиковались; потом о них забыли и вспомнили только году в сорок седьмом. Каждый месяц со срока скащивалось определенное количество дней - в зависимости от характера работы. Продержалось это нововведенье недолго. Надо сказать, что встретили мы его с недоверием и проводили без сожаления - не очень надеялись, что зачеты сработают. А вот сработали. ХХ. "СВОБОДА ЭТО РАЙ" Нет, такой наколки в наше время блатные не делали, я впервые увидел ее в отличном фильме Сережи Бодрова "С.Э.Р." Но свобода действительно рай. Мы почувствовали это в первую же минуту. Нас, человек пять освободившихся, погрузили в кузов полуторки, и мы - без конвоя! - поехали в поселок. Городом Инта стала потом. Леша Брысь, наш товарищ по третьему ОЛПу, к торжественному моменту опоздал. Бежал, чтобы встретить нас у ворот, но не поспел: увидел грузовик на полдороге от Сангородка, повернулся и побежал за ним обратно. Дороги в Инте такие, что отстать от медленно ползущей машины Леша не боялся. Он первым и обнял нас в нашей новой жизни: сам Брысь освободился за полгода до нас. Обнял и побежал к себе на работу. А мы остались стоять со своим узлом посреди улицы, растерянно озираясь: надо было идти фотографироваться, без двух фото "три на четыре" нам не дали бы документа, заменяющего спецпоселенцу паспорт, а куда идти, мы не знали. На выручку пришел Виктор Сводцев, вольный проходчик с нашей шахты. Привел к фотографу и сам снялся с нами на память. Из поселка надо было идти к Ваське Никулину: он взял с нас клятвенное обещание, что жить не пойдем ни к кому - только к нему! Дом он поставил прямо против ворот шахты 13/14. - Так что не заблудитесь, - сказал Васька. Никулин работал на нашей шахте зав. кондвором. Вообще-то конная откатка раньше на шахтах была; мне даже показывали место, где упала и в судорогах скончалась шахтная лошадь - там, неглубоко под землей, проложен был плохо изолированный кабель. Слабую утечку тока люди не чувствуют, а лошадям, оказывается, много не надо. Но это было давно, еще до нас. А в наше время на откатке работали уже электровозы. Лошадей же запрягали в пролетку, на которой ездил начальник шахты Воробьев. Так что зав.кондвором Васька был просто напросто кучером - возил начальника с работы и на работу. Честно говоря, если судить по уму и другим человеческим качествам, это Воробьев должен был бы возить Никулина - впрягаться в оглобли и везти. Васька успел отсидеть не очень большой срок по бытовой статье. В подробности дела мы не вдавались, но судя по всему, он хорошо погулял в Германии, куда пришел воином-освободителем. Мужик он был широкий, веселый и добрый; мы не сомневались, что прегрешения его не так уж велики. Не то, что у Толика Нигамедзянова, который с удовольствием рассказывал, как в доме у "баура" построил всю семью по росту, начиная с дедушки и кончая внучатами - и всех покосил из автомата. Он показал, как именно: провел пальцем, будто стволом, сверху вниз по диагонали. (Свой срок Нигамедзянов получил, к сожалению, не за это.) Но пограбить Никулин мог, в чем мы тоже не сомневались. Был он на удивление невежествен. Спрашивал, например, в каком виде телеграмма приходит на другой конец провода - тем же почерком написанная? Факсов в те времена не было, про фототелеграф Васька не слыхал - интересовался простым телеграфом, изобретением Морзе. Но ум имел живой, был проницателен и, по его выражению, "сорт людей понимал": - На хорошего человека я хороший человек. А на гонококка я и сам гонококк. В его устах "гонококк" было самым обидным, самым уничижительным определением. Он часто заходил в контору поболтать и рассказывал много интересного: про петуха, которого у них в колхозе уважали даже больше, чем председателя - такой был умный; про своего старшего брата, который с юных лет не вылезал из лагерей. О брате Васька говорил с почтительным ужасом, даже голос понижал - Никулин- старший был, видимо, тот еще бандюга. Но и младший был не слабак: по пьянке кто-то пырнул его ножом, и он неделю ходил на шахту с пробитым легким, к лепилам не шел. Почему его тянуло к нам не совсем понятно. Никакой корысти в его желании взять под опеку двух очкариков не было. Наверно, в его табеле о рангах мы з