- 78 - ................................................................. 8. Глава восьмая В восемь вечера Виктор спустился в ресторан и направился было к своему столику, где уже сидела обычная компания, когда его ок- ликнул Тэдди. - Здорово, Тэдди, - сказал Виктор, привалившись к стойке. - Как дела? - Тут он вспомнил. - А! Счет... Сколько я вчера? - Счет - ладно, - проворчал Тэдди. Не так уж много - разбил зеркало и своротил рукомойник. А вот полицмейстера ты помнишь? - Я так и знал, что ты не помнишь, - сказал Тэдди. - Глаза у тебя были, брат, что у вареного порося. Ничего не соображал... Так что ты, - он уставил Виктору в грудь указательный палец, за- пер его, беднягу, в сортирной кабинке, припер дверцу метлой и не выпускал. А мы-то не знали, кто там, он только что приехал, мы думали Квадрига. Ну, думаем, ладно, пусть посидит... А потом ты его оттуда вытащил, стал кричать: "Ах, бедный, весь испачкался!" - И совать его головой в рукомойник. Рукомойник своротил, и мы тебя, брат, оттащили. - Серьезно? - Сказал Виктор. - Ну-и-ну. То-то он сегодня на меня весь день волком смотрит. Тэдди сочувственно покивал. - Да, черт возьми, неудобно, - проговорил Виктор. - Извиниться надо бы... Как же он мне позволил? Ведь крепкий еще мужчина... - Я боюсь, не пришлось бы тебе худо, - сказал Тэдди. - Сегодня утром тут уже ходил легавый, снимал показания... Шестьдесят третья статья тебе обеспечена - оскорбительные действия при отяг- чающих обстоятельствах. А может и того хуже. Террористический акт. Понимаешь, чем пахнет? Я бы на твоем месте... - Тэдди помо- тал головой. - Что? - Спросил Виктор. - Говорят, сегодня к тебе бургомистр приходил, - сказал Тэдди. - Да. - Ну и что же он? - Да, чепуха. Хочет, чтобы я статью написал. Против мокрецов. - Ага! - Сказал Тэдди и оживился. - Ну, тогда и в самом деле чепуха. Напиши ты ему эту статью, и все в порядке. Если бурго- мистр будет доволен, полицмейстер и пикнуть не посмеет, можешь его тогда каждый день в унитаз заталкивать. Он у бургомиста вот где... - Тэдди показал громадный костлявый кулак. - Так что все в порядке. Давай я тебе по этому поводу налью за счет заведения. Очищенной? - Можно и очищенной, - сказал Виктор задумчиво. Визит бургомистра представился ему в совсем новом свете. Вот как они меня, подумал Виктор. Да-а... Либо убирайся, либо делай, что велят, либо мы тебя окрутим. Между прочим, убраться тоже бу- дет нелегко. Террористический акт, разыщут. Экий ты, братец, ал- коголик, смотреть противно. И ведь не кого-нибудь, а полицмейсте- ра. Честно говоря, задуманно и выполнено неплохо. Он не помнил ничего, кроме кафельного пола, залитого водой, но очень хорошо представлял себе эту сцену. Да, Виктор Банев, порося ты мое варе- ное, оппозиционно-кухонный, и даже не кухонный, прибанный, люби- - 79 - ................................................................. мец господина президента... Да, видно пришла и тебе пора прода- ваться. Рец-Тусов, человек опытный, по этому поводу говорит: продаваться надо легко и дорого - чем честнее твое перо, тем до- роже оно обходится власти имущим, так что и продаваясь ты нано- сишь ущерб противнику, и надо стараться, чтобы ущерб этот был максимальным. Виктор опрокинул рюмку очищенной не испытав при этом никакого удовольствия. - Ладно, Тэдди, - сказал он. - Спасибо. Давай счет. Много по- лучилось? - Твой карман выдержит, - ухмыльнулся Тэдди. Он достал из кас- сы листок бумаги. - Следует с тебя: за зеркало туалетное - семь- десят семь, за рукомойник фарфоровый большой - шестьдесят четыре, всего, сам понимаешь, сто сорок один. А торшер мы списали на ту драку... Одного не понимаю, - продолжал он, следя, как Виктор от- считывает деньги. - Чем это ты зеркало раскокал? Здоровенное зер- кало, в два пальца толщиной. Головой ты в него бился, что ли? - Чьей? - Хмуро спросил Виктор. - Ладно, не горюй, - сказал Тэдди, принимая деньги. - Напишешь статеечку, реабилитируешься, гонорарчик отхватишь, вот и все оку- пится. Налить еще? - Не надо, потом... Я еще подойду, когда поужинаю, - сказал Виктор и пошел на свое место. В ресторане все было как обычно - полутьма, запахи, звон посу- ды на кухне, очкастый молодой человек с портфелем, спутником и бутылкой минеральной воды; согбенный доктор Р. Квадрига, прямой и подтянутый, несмотря на насморк, Павор, расплывшийся в кресле Го- лем с разрыхленным носом спившегося пророка. Официант. - Миноги, - сказал Виктор. - Бутылку пива. И чего-нибудь мяс- ного. - Доигрались, - сказал Павор с упреком. - Говорил я Вам - бросьте пьянствовать. - Когда это Вы мне говорили? Не помню. - А до чего ты доигрался? - Осведомился доктор Р. Квадрига. - - Убил, наконец, кого нибудь? - А ты тоже ничего не помнишь? - Спросил его Виктор. - Это насчет вчерашнего? - Да, насчет вчерашнего... - Напился как зюзя, - сказал Вик- тор, обращаясь к Голему, - загнал господина полицмейстера в кло- зет... - А-а! - Сказал Р. Квадрига. - Это все вранье. - Я так и ска- зал следователю. Сегодня утром ко мне приходил следователь. Понимаетеизжога зверская, голова трещит, сижу, смотрю в окно, и тут является эта дубина и начинает шить дело... - Как Вы сказали? - Спросил Голем. - Шить? - Ну да, шить, - сказал Р. Квадрига, протыкая воображаемой иг- лой воображаемую материю. - Только не штаны, а дело... Я ему пря- мо сказал: все вранье, вчера я весь вечер просидел в ресторане, все было тихо, прилично, как всегда, никаких скандалов, словом, скучища... Обойдется, - ободряюще сказал он Виктору. - Подумаешь. А зачем ты это сделал? Ты его не любишь? - Давайте об это не будем - предложил Виктор. - 80 - ................................................................. - Так о чем же мы будем? - Спросил Р. Квадрига обиженно. - Эти двое все время препираются, кто кого не пускает в лепрозорий. В кои веки случилось что-то интересное, и сразу - не будем. Виктор откусил половину миноги, пожевал, отхлебнул пива и спросил: - Кто такой генерал Пферд? - Лошадь, - сказал Р. Квадрига. - Конь. Дер Пферд. Или дас. - А все-таки, - сказал Виктор. - Знает кто-нибудь такого гене- рала? - Когда я служил в армии, - сказал доктор Р. Квадрига, - нашей дивизией командовал генерал от инфантерии Аршиан. - Ну и что? - Сказал Виктор. - Арш - по-немецки задница, - сообщил молчавший до сих пор Го- лем. - Доктор шутит. - А где Вы слыхали про генерала Пферда? - Спросил Павор. - Ну и что? - Ну и все. Так никто не знает? Ну и прекрасно. Я просто так спросил. - А фельдфебеля звали Баттокс, - заявил Р. Квадрига. - Фель- дфебель Баттокс. - Английский Вы тоже знаете? - Спросил Голем. - Да, в этих пределах, - ответил Р. Квадрига. - Давайте выпьем, - предложил Виктор. - Официант, бутылку коньяка. - Зачем же бутылку? - Спросил Павор. - Чтобы хватило на всех. - Опять учините какой-нибудь скандал. - Да бросьте вы, Павор, - сказал Виктор. - Тоже мне абстинент. - Я не абстинент, - возразил Павор. - Я люблю выпить и никогда не упускаю случая выпить, как и полагается настоящему мужчине. Но я не понимаю, зачем напиваться. И уж совершенно ни к чему, по- моему, напиваться каждый вечер. - Опять он здесь, - сказал Р. Квадрига с отчаянием. - И когда успел? - Мы не будем напиваться, - сказал Виктор, разливая всем конь- як. - Мы просто выпьем. Как сейчас это делает половина нации. Другая половина напивается, ну и бог с ней, а мы просто выпьем. - В том-то и дело, - сказал Павор. - Когда по стране идет по- головное пьянство, и не только по стране, по всему миру, каждый порядочный человек должен сохранять благоразумие. - Вы искренно полагаете нас порядочными людьми? - Спросил Го- лем. - Во всяком случае культурными. - По-моему, - сказал Виктор, - у культурных людей больше осно- ваний напиваться, чем у некультурных. - Возможно, - согласился Павор. - Однако культурный человек обязан держать себя в рамках. Культура обязывает... Мы вот сидим здесь почти каждый вечер, болтаем, пьем, играем в кости. А сказал кто-нибудь из нас за это время что-нибудь, пусть даже не умное, но хотя бы серьезное? Хихиканье, шуточки... Одно хихиканье да шу- точки... - 81 - ................................................................. - А зачем - серьезное? - Спросил Голем. - А затем, что все валится в пропасть, а мы хихикаем и шутим. Пируем во время чумы. По-моему, стыдно, господа. - Ну, хорошо, Павор, - примирительно сказал Виктор. - Скажите что-нибудь серьезное. Пусть не умное, но серьезное. - Не желаю серьезного, - объявил доктор Р. Квадрига. - Пьянки. Ночки. Фу! - Цыц!- Сказал ему Виктор. - Дрыхни себе... Правильно, Голем, давайте поговорим хоть раз о чем-нибудь серьезном. Павор, начи- найте, расскажите нам про пропасть. - Опять хихикаете? - Сказал Павор с горечью. - Нет, - сказал Виктор. - Честное слово - нет. Я ироничен - может быть. Но это происходит потому, что всю свою жизнь я слышу болтовню о пропастях. Все утверждают, что человечество катится в пропасть, но доказать ничего не могут. И на поверку всегда оказы- вается, что весь этот философский пессимизм - следствие семейных неурядиц или нехваткой денежных знаков... - Нет, - сказал Павор. - Нет... Человечество валится в про- пасть, потому, что человечество обанкротилось... - Нехватка денежных средств, - пробормотал Голем. Павор не обратил на него внимания. Он обращался исключительно к Виктору, говорил, нагнув голову и глядя изподлобья. - Человечество обанкротилось биологически - рождаемость пада- ет, распространяется рак, слабоумие, неврозы, люди превратились в наркоманов. Они ежедневно заглатывают сотни тонн алкоголя, нико- тина, просто наркотиков, они начали с гашиша и кокаина и кончили ЛСД. Мы просто вырождаемся. Естесвенную природу мы уничтожили, а искусственная уничтожит нас. Далее, мы обанкротились идеологичес- ки - мы перебрали уже все философские системы и все их дискреди- тировали, мы перепробовали все мыслимые системы морали, но оста- лись такими же аморальными скотами, как троглодиты. Самое страшное в том, что вся серая человеческая масса в наши дни оста- ется той же сволочью, какой была всегда. Она постоянно требует и жаждет богов, вождей, порядка, и каждый раз, когда она получает богов, вождей и порядок, она делается недовольной, потому что на самом деле ни черта ей не надо, ни богов, ни порядка, а надо ей хаоса, анархии, хлеба и зрелищ; сейчас она скована железной необ- ходимостью еженедельно получать конвертик с зарплатой, но эта не- обходимость ей претит, и она уходит от нее каждый вечер в алко- голь и наркотики... Да черт с ней, с этой кучей гниющего дерьма, она смердит и воняет десять тысяч лет и ни на что больше не го- дится, кроме как смердеть и вонять. Страшное другое - разложение захватывает нас с вами, людей с большой буквы, личностей. Мы ви- дим это разложение и воображаем, будто оно нас не касается, но оно все равно отравляет нас безнадежностью, подтачивает нашу во- лю, засасывает... А тут еще это проклятье - демократическое вос- питание: эгалитэ, фратерните, все люди - братья, все из одного теста... Мы постоянно отождествляем себя с чернью и ругаем себя, если случается нам обнаружить, что мы умнее ее, что у нас иные запросы, иные цели в жизни. Пора это понять и сделать выводы - спасаться пора. - 82 - ................................................................. - Пора выпить, - сказал Виктор. Он уже пожалел, что согласился на серьезный разговор с санитарным инспектором. Было неприятно смотреть на Павора. Павор слишком разгорячился, у него даже глаза закосили. Это выпадало из образа, а говорил он, как все аденты пропастей, лютую банальщину. Так и хотелось ему сказать: бросьте срамиться, Павор, а лучше повернитесь-ка профилем и иронически усмехнитесь. - Это все, что Вы мне можете ответить? - Осведомился Павор. - Я могу Вам еще посоветовать. Побольше иронии, Павор. Не го- рячитесь так. Все равно Вы ничего не можете. А если бы и могли, то не знали бы что. - Павор иронически усмехнулся. - Я-то знаю, - сказал он. - Ну-с? - Есть только одно средство прекратить разложение... - Знаем, знаем, - легкомысленно сказал Виктор. - Нарядить всех дураков в золотые рубашки и пустить маршировать. Вся Европа у нас под ногами. Было. - Нет, - сказал Павор. - Это только отсрочка. А решение одно: уничтожить массу. - У вас сегодня прекрасное настроение, - сказал Виктор. - Уничтожить девяносто процентов населения, - сказал Павор. - Может быть, даже девяносто пять. Масса выполнила свое назначение - она породила из своих недр цвет человечества, создавший цивили- зацию. Теперь она мертва, как гнилой картофельный клубень, давший жизнь новому кусту картофеля. А когда покойник начинает гнить, его пора закапывать. - Господи, - сказал Виктор. - И все это только потому, что у Вас насморк и нет пропуска в лепрозорий? Или может быть, семейные неурядицы? - Не притворяйтесь дураком, - сказал Павор. - Почему Вы не хо- тите задуматься над вещами, которые вам отлично известны? Из-за чего извращают самые светлые идеи? Из-за тупости серой массы. Из- за чего войны, хаос, безобразия? Из-за тупости серой массы, кото- рая выдвигает правительства, ее достойные. Из-за чего золотой век так же безнадежно далек от нас, как и во времена оного? Из-за ту- пости, косности и невежества серой массы. В принципе, Гитлер был прав, подсознательно прав, он чувствовал, что на Земле слишком много лишнего. Но он был порожден серой массой и все испортил. Глупо было затевать уничтожение по расовому признаку. И кроме то- го, у него не было настоящих средств уничтожения. - А по какому признаку собираетесь уничтожать Вы? - Спросил Виктор. - По признаку незаметности, - ответил Павор. - Если человек сер, незаметен, значит, его надо уничтожить. - А кто будет определять, заметный это человек или нет? - Бросьте, это детали. Я Вам излагаю принцип, а кто, что и как это детали. - А чего это ради Вы связались с бургомистром? - Спросил Вик- тор, которому Павор надоел. - То есть? - На кой черт Вам этот судебный процесс? Молчите, Павор! И - 83 - ................................................................. ведь всегда так с Вами, со сверхчеловеками. Собираетесь перепахи- вать мир, меньше, чем на три миллиарда трупов не согласны, а тем временем - то беспокоитесь о чинах, то от трипера лечитесь, то за малую корысть помогаете сомнительным людям обделывать темные де- лишки. - Вы все-таки полегче, - сказал Павор. - Видно было, что он сбесился. - Вы же сам пьяница и бездельник... - Во всяком случае, я не затеваю дутых политических процессов, не берусь переделывать мир. - Да, - сказал Павор. - Вы даже на это не способны, Банев. Вы всего-навсего богема, то-есть, короче говоря, подонок, дешевый фразер и дерьмо. Вы сами не знаете, чего Вы хотите и делаете только то, что хотят от Вас. Потокаете желаниям таких же подон- ков, как Вы, и воображаете поэтому, что Вы потрясатель основ и свободный художник. А вы просто поганый рифмач, из тех, которые расписывают общественные сортиры. - Все это правильно, - согласился Виктор. - Жалко только, что Вы не сказали этого раньше. Понадобилось Вас обидеть, чтобы Вы это сказали. Вот и получается, что Вы - гаденькая личность, Па- вор. Всего лишь один из многих. И если будут уничтожать, то и Вас уничтожат. По принципу незаметности: философствующий санитарный инспектор? В печку его! Интересно, как мы выглядим со стороны, подумал он. Павор отв- ратителен... Ну и улыбочка! Что это с ним сегодня? А Квадрига спит, что ему ссоры, серая масса и вся эта философия... А Голем развалилися, как в театре, рюмочка в пальцах, рука за спинкой кресла, ждет кто кому и чем врежет. Что-то Павор долго молчит... Аргумент подбирает, что ли? - Ну, хорошо, - сказал, наконец, Павор. - Поговорили и будет. Улыбочка у него исчезла, глаза снова сделались как у штурбан- фюрера. Он бросил на стол кредитку, допил коньяк и, не прощаясь, ушел. Виктор почувствовал приятное разочарование. - Все-таки для писателя Вы отвратительно разбираетесь в людях, - сказал Голем. - Это не мое дело, - сказал Виктор легко. - Пусть в людях раз- бираются психологи из департамента безопасности. Мое дело улавли- вать тенденции повышенным чутьем художника... И к чему Вы это го- ворите? Опять "Виктуар, перестаньте бренчать!" - Я Вас предупреждал, не трогайте Павора. - Какого черта, - сказал Виктор. - Во-первых, я его не трогал. Это он меня трогал. А во-вторых он свинья. Вы знаете, что он по- могает бургомистру упечь Вас под суд? - Догадываюсь. - Вас это не волнует? - Нет. Руки у них коротки. То-есть, у бургомистра руки корот- ки, и у суда. - А у Павора? - А у Павора - руки длинные, - сказал Голем. - И поэтому пе- рестаньте при нем бренчать. Вы же видите, что я при нем не бренчу. - 84 - ................................................................. - Интересно, при ком Вы бренчите, - проворчал Виктор. - При Вас я иногда бренчу. У меня к Вам слабость. Налейте мне коньяку. - Прошу, - Виктор налил. - Может, разбудим Квадригу? Что он, в самом деле, не защитил меня от Павора. - Нет, не надо его будить. Давайте поговорим. Зачем Вы впуты- ваетесь в эти дела? Кто Вас просил угонять грузовик? - Мне так захотелось, - сказал Виктор. - Свинство задерживать книги. И потом, меня расстроил бургомистр. Он покусился на мою свободу. Каждый раз, когда покушаются на мою свободу, я начинаю хулиганить... Кстати, Голем, а может генерал Пферд заступиться за меня перед бургомистром. - Чихал он на Вас вместе с бургомистром, - сказал Голем. - У него своих забот хватает. - А Вы ему скажите, пусть заступится. А не то я напишу разг- ромную статью против Вашего лепрозория, как Вы кровь христианских младенцев используете для лечения очковой болезни. Вы думаете, я не знаю, зачем мокрецы приваживают детишек? Они, вопервых, сосут из них кровь, а во-вторых - растлевают. Опозорю Вас перед всем миром. Кровосос и растлитель под маской врача, - Виктор чокнулся с Големом и выпил. - Между прочим, я говорю серьезно. Бургомистр принуждает меня написать такую статью. Вам, конечно, это тоже из- вестно. - Нет, - сказал Голем. - Но это не существенно. - Я вижу, Вам все не существенно, - сказал Виктор. - Весь го- род против Вас - не существенно. Вас отдают под суд - не сущест- венно. Санитарный инспектор Павор раздражен вашим поведением - не существенно. Модный писатель Банев тоже раздражен и готовит гнев- ное перо - опять же не существенно. Может быть, генерал Пферд - это псевдоним господина президента? Кстати, этот всемогущий гене- рал знает, что вы - коммунист? - А почему раздражен писатель Банев? - Спокойно спросил Голем. - Только не орите так, Тэдди оборачивается. - Тэдди - наш человек, - возразил Виктор. - Впрочем, он тоже раздражен - его заели мыши. - Он насупил брови и закурил сигаре- ту. - Погодите, что это вы меня спрашивали... А, да. Я раздражен потому, что Вы не пустили меня в лепрозорий. Все-таки я совершил благородный поступок. Пусть даже глупый, но ведь все благородные поступки глупы. И еще раньше я носил мокреца на спине. - И дрался за него, - добавил Голем. - Вот именно. И дрался. - С фашистами, - сказал Голем. - Именно с фашистами. - А у Вас пропуск есть? - Спросил Голем. - Пропуск... Вот Павора Вы тоже не пускаете, и он на глазах превратился в демофоба. - Да, Павору здесь не везет, - сказал Голем. - Вообще он спо- собный работник, но здесь у него ничего не получается. Я все жду, когда он начнет делать глупость. Кажется, уже начинает. Доктор Р. Квадрига поднял взлохмаченную голову и сказал: - Крепко. Вот пойду, и там посмотрим. Дух вон. - Голова его - 85 - ................................................................. снова со стуком упала на стол. - А все-таки, Голем, - сказал Виктор, понизив голос. - Это правда, что Вы коммунист? - Мне помнится, компартия у нас запрещена, - заметил Голем. - Господи, - сказал Виктор. - А какая партия у нас разрешена? Я же не о партии спрашиваю, а о Вас... - Я - как видите, разрешен, - сказал Голем. - В общем, как хотите, - сказал Виктор. - Мне-то все равно. Но бургомистр... Впрочем на бургомистра Вам наплевать. А вот если дознается генерал Пферд... - Но мы же ему не скажем, - доверительно шепнул Голем. - Зачем генералу вдаваться в такие мелочи? Знает он, что есть лепрозорий, в лепрозории - какой-то Голем, мокрецы какие-то, ну и ладно. - Странный генерал, - задумчиво сказал Виктор. - Генерал от лепрозория... Между прочим, с мокрецами у него скоро, наверное, будут неприятности. Я это чувствую повышенным чутьем художника. В нашем городе прямо-таки свет клином сошелся на мокрецах. - Если бы только в городе, - сказал Голем. - А в чем дело? Это же просто больные люди, и даже, кажется, не заразные. - Не хитрите, Виктор. Вы прекрасно знаете, что это не просто больные люди. Они даже заразные не совсем просто. - То есть? - То есть Тэдди, например, заразиться от них не может. И бур- гомистр не может, не говоря уже о полицмейстере. А кто-нибудь другой может. - Вы, например. Голем взял бутылку, с удовольствием посмотрел ее на свет и розлил коньяк. - Я тоже не могу. - А я? - Не знаю. Вообще все это - гипотеза. Не обращайте внимания. - Не обращаю, - грустно сказал Виктор. - А чем они еще необык- новенны? - Чем они необыкновенны? - Повторил Голем. - Вы могли сами за- метить, Виктор, что все люди делятся на три большие группы. Вер- нее, две большие, и одну маленькую... Есть люди, которые не могут жить без прошлого, они целиком в прошлом, более или менее отда- ленном. Они живут традициями, обычаями, заветами, они черпают в прошлом радость и пример. Скажем, господин президент. Чтобы он делал, если бы у нас не было нашего великого прошлого? На что бы он ссылался и откуда бы он взялся вообще. Потом есть люди, кото- рые живут настоящим и не желают знать будущего и прошлого. Вот вы, например. Все представления о прошлом вам испортил господин президент, в какое бы прошлое вы не заглянули, везде вам видится все тот же господин президент. Что же до будущего, вы не имеете о нем ни малейшего представления, по-моему боитесь иметь... И, на- конец, есть люди, которые живут будущим. В заметных количествах появились недавно. От прошлого они совершенно справедливо не ждут ничего хорошего, а настоящее для них - это только материал для построения будущего, сырье... Да они, собственно, живут-то уже в - 86 - ................................................................. будущем... На островках будущего, которые возникли вокруг них в настоящем... - Голем, как-то странно улыбаясь, поднял глаза к по- толку. - Они умны, - проговорил он с нежностью, - они чертовски умны - в отличие от большинства людей. Они все, как на подбор та- лантливы, Виктор. У них странные желания и полностью отсутствуют желания обыкновенные. - Обыкновенные желания - это, например, женщины... - В каком-то смысле - да. - Водка, зрелища? - Страшная болезнь, - сказал Виктор. - Не хочу... И все равно непонятно... Ничего не понимаю. Ну, то, что умных людей сажают за колючую проволоку - это я понимаю. Но почему их выпускают, а к ним не пускают... - А может быть, это не они сидят за колючей проволокой, а вы сидите. Виктор усмехнулся. - Подождите, - сказал он. - Это еще не все непонятно. Причем здесь, например, Павор? Ну, ладно - меня не пускают, я - человек посторонний. Но должен же кто-то инспектировать состояние пос- тельного белья и отхожих мест? Может быть, у вас там антисанитар- ные условия. - А если его интересуют не санитарные условия? Виктор в замешательстве посмотрел на Голема. - Вы опять шутите? - Спросил он. - Опять нет, - ответил Голем. - Так он что, по-вашему - шпион? - Шпион - слишком емкое понятие, - возразил Голем. - Погодите, - сказал Виктор. - Давайте начистоту. Кто намотал проволоку и поставил охрану? - Ох, уж эта проволока, - вздохнул Голем. - Сколько об нее порвано одежды, а эти солдаты постоянно страдают поносом. Вы зна- ете лучшее средство от поноса? Табак с портвейном. Точнее, порт- вейн с табаком. - Ладно, - сказал Виктор. - Значит, генерал Пферд. Ага... - Сказал он. - И этот молодой человек с портфелем... Вот он что! Значит, это у Вас просто военная лаборатория. Понятно... А Павор, значит, не военный. По другому, значит, ведомству. Или, может быть, он шпион не наш, а иностранный? - Упаси бог! - Сказал Голем с ужасом. - Этого нам еще не хва- тало. - Так... А он знает, кто этот парень с портфелем? - Думаю, да, - сказал Голем. - А этот парень знает, кто такой Павор? - Думаю - нет, - сказал Голем. - Вы ему ничего не сказали? - Какое мне дело? - И генералу Пферду не сказали? - И не думал. - Это не справедливо, - произнес Виктор. - Надо сказать. - Слушайте, Виктор, - произнес Голем. - Я позволил Вам болтать на эту тему только для того, чтобы Вы испугались и не лезли в чу- - 87 - ................................................................. жую карту. Вам это совершенно ни к чему. Вы и так уже на заметке, Вас могут попросить, Вы даже пикнуть не успеете. - Меня испугать не трудно, - сказал Виктор со вздохом. - Я ис- пуган с детства. И все-таки я никак не могу понять: что им всем нужно от мокрецов? - Кому - им? - Устало и укоризненно спросил Голем. - Павору. Пферду. Парню с портфелем. Всем этим крокодилам. - Господи, - сказал Голем. - Ну что в наше время нужно кроко- дилам от умных и талантливых людей? Я вот не понимаю, что Вам от них нужно. Что Вы лезете во все эти дела? Мало Вам своих собс- твенных неприятностей? Мало Вам господина президента? - Много, - согласился Виктор. - Я сыт по горло. Ну и прекрасно. Поезжайте в санаторий, возьмите с собой пачку бумаги... Хотите я Вам подарю пишущую машинку? - Я пишу по старой системе, - сказал Виктор. - Как Хэмингуэй. - Вот и прекрасно. Я Вам подарю огрызок карандаша. Работайте, любите Диану. Может быть, Вам еще сюжет дать? Может быть, Вы уже исписались? - Сюжеты рождаются из темы, - важно сказал Виктор. - Я изучаю жизнь. - Ради бога, - сказал Голем. - Изучайте жизнь сколько Вам угодно. Только не вмешивайтесь в процессы. - Это невозможно, - возразил Виктор. - Прибор неизбежно влияет на картину эксперимента. Разве Вы забыли физику? Ведь мы наблюда- ем не мир, как таковой, а мир плюс воздействие наблюдателя. - Вам уже один раз дали кастетом по черепу, а в следующий раз могут просто пристрелить. - Ну, - сказал Виктор. - Во-первых, может быть, вовсе не кас- тетом, а кирпичом, а во-вторых, мало-ли где мне могут дать по че- репу? Меня в любой момент могут повесить, так что же, теперь - из номера не выходить? Голем покусал нижнюю губу. У него были желтые лошадиные зубы. - Слушайте, Вы, прибор, - сказал он. - Вы тогда вмешались в эксперимент случайно и немедленно получили по башке. Если теперь Вы вмешаетесь сознательно... - Я ни в какой эксперимент не вмешивался, - сказал Виктор. - Я шел себе спокойно от Лолы и вдруг вижу... - Идиот, - сказал Голем. - Идет он себе и видит. Надо было пе- рейти на другую сторону, ворона ты безмозглая. - Чего это я ради буду переходить на другую сторону? - А того ради, что один Ваш хороший знакомый занимался выпол- нением своих прямых обязанностей, а Вы туда влезли, как баран. Виктор выпрямился. - Какой еще хороший знакомый? Там не было ни одного знакомого. - Знакомый подоспел сзади с кастетом. У Вас есть знакомые с кастетами? Виктор залпом допил свой коньяк. С удивительной отчетливостью он вспомнил: Павор с покрасневшим от гриппа лицом вытаскивал из кармана платок, и кастет со стуком падает на пол - тяжелый, туск- лый, прикладистый. - Бросьте, - сказал Виктор и откашлялся. - Ерунда. Не мог Па- - 88 - ................................................................. вор... - Я не называл никаких имен, - возразил Голем. Виктор положил руки на стол и оглядел свои сжатые кулаки. - При чем здесь его обязанности? - Спросил он. - Кому-то понадобился живой мокрец, очевидно. Кинднэпинг. - А я помешал? - Пытался помешать. - Значит, они его все-таки схватили? - И увезли. Скажите спасибо, что Вас не прихватили - во избе- жании утечки информации. Их ведь судьба литературы не занимает. - Значит, Павор, - медленно сказал Виктор. - Никаких имен, - напомнил Голем строго. - Сукин сын, - сказал Виктор. - Ладно, посмотрим... А зачем понадобился им мокрец? - Ну как - зачем? Информация... Где взять информацию? Сами знаете - проволока, солдаты, генрал Пферд... - Значит, сейчас его там допрашивают? - Проговорил Виктор. Голем долго молчал. Потом сказал: - Он умер. - Забили? - Нет. Наоборот. - Голем снова помолчал. - Они, болваны, не давали ему читать, и он умер от голода. Виктор быстро взглянул на него. Голем печально улыбался. Или плакал от горя. Виктор почувствовал вдруг ужас и тоску, душную тоску. Свет торшера померк. Это было похоже на сердечный приступ. Виктор задохнулся и с трудом оттянул узел галстука. Боже мой, по- думал он, какая же это дрянь, какая гадость, бандит, холодный убийца... А после этого, через час, помыл руки, попрыскался духа- ми, прикинул, какие благодарности перепадут от начальства, и си- дел рядом, и чокался со мной, и улыбался мне, и говорил со мной, как с товарищем, и все врал, улыбался и врал, с удовольствием врал, наслаждался, издевался надо мной, хихикал в кулак, когда я отворачивался, подмигивал сам себе, а потом сочуственно спраши- вал, что у меня с головой... Словно сквозь туман, Виктор видел, как доктор Р. Квадрига медленно поднял голову, разинул в неслыш- ном крике запекшийся рот и стал судорожно шарить по скатерти тря- сущимися руками, как слепой, и глаза у него были, как у слепого, когда он вертел головой и все кричал, кричал, а Виктор ничего не слышал... И правильно, я сам дерьмо, никому не нужный, мелкий че- ловечек, в морду меня сапогом, и держать за руки, не давать ути- раться, а на кой черт я кому нужен, надо было битьпокрепче, чтобы не встал, а я как во сне с ватными кулаками, и боже мой, на кой черт я живу, и на кой черт живут все, ведь это так просто, подой- ти сзади и ударить железом в голову, и ничего не изменится, ро- дится за тысячу километров отсюда в ту же самую секунду другой ублюдок... Жирное лицо Голема обрюзгло еще сильнее и стало черным от проступившей щетины, глаза совсем заплыли, он лежал в кресле неподвижно, как бурдюк с прогоршим маслом, двигались только паль- цы, когда он медленно брал рюмку за рюмкой, беззвучно отламывал ножку, ронял и снова брал, и снова ломал и ронял. Я никого не люблю, не могу любить Диану, мало ли с кем я сплю, - 89 - ................................................................. спать-то все умеют, но разве можно любить женщину, которая тебя не любит, и женщина не может любить, когда ты не любишь ее, и так все вертится в проклятом бесчеловеческом кольце, как змея вертит- ся, гонится за своим хвостом, как животные спариваются и разбега- ются... А Тэдди плакал, поставив локти на стойку, положив костля- вый подбородок на костлявые кулаки, его лысый лоб шафранно блестел под лампой, и по впалым щекам безостановочно текли слезы, и они тоже блестели под лампой... А все потому, что я - дерьмо, и ни какой не писатель, какой из меня к черту писатель, если я не терплю писать, если писать - это мучение, стыдное, неприятное, гадкое, что-то вроде болезненного физиологического отправления, вроде поноса, вроде выдавливания гноя из чирья, ненавижу, страшно подумать, что придется заниматься этим всю жизнь, что обречен, что теперь уже не отпустят, а будут требовать: давай, давай, и я буду давать, но сейчас я не могу, даже думать не могу об этом, господи, пусть я не буду об этом думать... Бол-Кунац стоял за спиной Р. Квадриги и смотрел на часы, тоненький, мокрый, с мокрым свежим лицом, с чудными темными глазами, и от него, разрывая плотную горячую духоту, шел свежий запах - запах травы и ключевой воды, запах лилий, солнца и стрекоз над озером... И мир вернулся. Только какое-то смутное воспоминание или ощущение, или воспомина- ние об ощущении метнулось за угол: чей-то отчаянный оборвавшийся крик, непонятный скрежет, звон, хруст стекла... Виктор облизнул губы и потянулся за бутылкой. Доктор Р. Квад- рига, лежа головой на скатерти, хрипло бормотал: "Ничего не нуж- но. Спрячьте меня. Ну их..." Голем озабоченно сметал со стола стеклянные обломки. Бол-Кунац сказал: - Господин Голем, простите, пожалуйста. Вам письмо, - он поло- жил перед Големом конверт и снова взглянул на часы. - Добрый ве- чер, господин Банев, - сказал он. - Добрый вечер, - сказал Виктор, наливая себе коньяку. Голем внимательно читал письмо. За стойкой Тэдди шумно смор- кался в клетчатый носовой платок. - Слушай, Бол-Кунац, - сказал Виктор. - Ты видел, кто меня тогда ударил? - Нет, - сказал Бол-Кунац, поглядев ему в глаза. - Как так - нет? - Сказал Виктор, нахмурившись. - Он стоял ко мне спиной, - объяснил Бол-Кунац. - Ты его знаешь, - сказал Виктор. - Кто это был? Голем издал неопределенный звук. Виктор быстро оглянулся на него. Голем, не обращая ни на кого внимания, задумчиво рвал за- писку на мелкие клочки. Обрывки он спрятал в карман. - Вы ошибаетесь, - сказал Бол-Кунац. - Я его не знаю. - Банев, - пробормотал Р. Квадрига. - Я тебя прошу... Я не мо- гу там один... Пойдем со мной... Очень жутко... Голем поднялся, поискал пальцем в жилетном кармане, потом крикнул: - Тэдди! Запишите на меня... И учтите, что я разбил четыре рюмки... - Ну, я пошел, - сказал он Виктору. - Подумайте и примите ра- зумное решение. Может быть, Вам даже лучше уехать. - 90 - ................................................................. - До свидания, господин Банев, - вежливо сказал Бол-Кунац. Виктору показалось, что мальчик едва заметно отрицательно покачал головой. - До свидания, Бол-Кунац, - сказал он. - До свидания. Они ушли. Виктор в задумчивости допил коньяк. Подошел офици- ант, лицо у него было все опухшее, все в красных пятнах. Он стал убирать со стола, и движения его были непривычно неловки и неуве- ренны. - Вы здесь недавно? - Спросил Виктор. - Да, господин Банев. Сегодня с утра. - А что Питер, заболел? - Нет, господин Банев. Он уехал. Не выдержал. Я тоже, навер- ное, уеду... Виктор посмотрел на Р. Квадригу. - Отведите его потом в номер, - сказал он. - Да, конечно, господин Банев, - ответил официант нетвердым голосом. Виктор расплатился, прощально помахал Тэдди и вышел из ресто- рана в вестибюль. Он поднялся на второй этаж, подошел к двери Па- вора, поднял руку, чтобы постучать, постоял немного и, не посту- чав, снова спустился вниз. Руки у портье были мокрые, к ним приставали клочья волос, и волосами был обсыпан его форменный сюртук, а на лице, на обеих щеках вспухли свежие царапины. Он посмотрел на Виктора - глаза у него были ошалелые. Но сейчас нельзя было замечать всех этих странностей, это было бы бестактно и жестоко и тем более нельзя было говорить об этом, необходимо было сделать вид, будто ничего не случилось, все это надо отло- жить на потом, на завтра, или, может быть, даже на послезавтра. Виктор спросил: - Где остановился этот... Знаете, молодой в очках, он всегда ходит с портфелем. Портье замялся. Как бы в поисках выхода, он посмотрел на но- мерную доску с ключами, а потом все-таки ответил: - В триста двенадцатом, господин Банев. - Спасибо, - сказал Виктор, кладя на конторку монетку. - Только они не любят, когда их беспокоят, - нерешительно пре- дупредил портье. - Я знаю, - сказал Виктор. - Я и не думал их беспокоить. Я просто так спросил... Загадал, . . Понимаете ли: если в четном, то все будет хорошо. Портье бледно улыбнулся. - Какие же у Вас могут быть неприятности, господин Банев? - Вежливо спросил он. - Всякие могут быть, - вздохнул Виктор. - Большие и малые. Спокойной ночи. Он поднялся на третий этаж, двигаясь неторопливо, нарочито не- торопливо, словно бы для того, чтобы все обдумать и взвесить, и прикинуть возможные последствия, и учесть все, на три года впе- ред, но на самом деле думал только о том, что ковер на лестнице давным- давно пора сменить, облез ковер, вытерся. И только уже перед тем, как постучать в дверь триста двенадцатого номера - - 91 - ................................................................. (люкс: две спальни и гостиная, телевизор, приемник первого клас- са, холодильник и бар), он чуть не сказал вслух: "Вы крокодилы, господа? Очень приятно. Так вы у меня будете жрать друг друга". Стучать пришлось довольно долго: сначала деликатно костяшками пальцев, а когда не ответили - более решительно кулаком, а когда и на это не отреагировали - только скрипнули половицей и задышали в замочную скважину - тогда, повернувшись задом, каблуками, уже совсем грубо. - Кто там? - Спросил, наконец, голос за дверью. - Сосед, - ответил Виктор. - Откройте на минутку. - Что Вам надо? - Мне надо сказать Вам пару слов. - Приходите утром, - сказал голос за дверью. - Мы уже спим. - Черт бы Вас подрал, - сказал Виктор, рассердившись. - Вы хо- тите, чтобы меня здесь увидели? Откройте, чего Вы боитесь? Щелкнул ключ и дверь приоткрылась. В щели появился тусклый глаз долговязого профессионала. Виктор показал ему раскрытые ла- дони. - Пару слов, - сказал он. - Заходите, - сказал долговязый. - Только без глупостей. Виктор вошел в прихожую, долговязый закрыл за ним дверь и за- жег свет. Прихожая была тесная, вдвоем они с трудом помещались в ней. - Ну говорите, - сказал долговязый. Он был в пижаме, спереди чем-то запачканный. Виктор с изумлением принюхался - от долговя- зого несло спиртом. Правую руку он, как и полагалось, держал в кармане. - Мы так и будем здесь беседовать? - Осведомился Виктор. - Да. - Нет, - сказал Виктор. - Здесь я беседовать не буду. - Как хотите, - сказал долговязый. - Как хотите, - сказал Виктор. - Мое дело маленькое. Они помолчали. Долговязый, уже не скрываясь, внимательно обша- ривал Виктора глазами. - Кажется, Ваша фамилия Банев? - Сказал он. - Кажется. - Ага, - сказал долговязый хмуро. - Так какой же Вы сосед? Вы живете на втором этаже. - Сосед по гостинице, - объяснил Виктор. - Ага... Так что Вам нужно, я не пойму. - Мне нужно кое-что Вам сообщить, - сказал Виктор. - Есть кое- какая информация. Но я уже начинаю раздумывать, стоит ли. - Ну, ладно, - сказал долговязый. - Пойдемте в ванную. - Знаете, - сказал Виктор. - Я, пожалуй пойду. - А почему Вы не хотите в ванную? Что за капризы? - Вы знаете, - сказал Виктор, - я раздумал. Я, пожалуй, пойду. В конце концов это не мое дело. - Он сделал движение. Долговязый даже закряхтел от раздирающих его противоречий. - Вы, по-моему, писатель, - сказал он. - Или я Вас с кем-то путаю? - Писатель, писатель, - сказал Виктор. - До свидания. - 92 - ................................................................. - Да нет, погодите. Так бы сразу и сказали. Пойдемте. Вот сю- да. Они вошли в гостиную, где сплошь были портьеры - справа порть- еры, слева портьеры, прямо, на огромном окне, портьеры. Огромный телевизор в углу сверкал цветным экраном, звук был выключен. В другом углу из мягкого кресла под торшером смотрел на Виктора по- верх развернутой газеты очкастый молодой человек, тоже в пижаме и шлепанцах. Рядом с ним на журнальном столике возвышалась четыре- хугольная бутылка и сифон. Портфеля нигде не было видно. - Добрый вечер, - сказал Виктор. Молодой человек молча наклонил голову. - Это ко мне, - сказал долговязый. - Не обращай внимания. Молодой человек снова кивнул и закрылся газетой. - Прошу сюда, - сказал долговязый. Они прошли в спальню напра- во, и долговязый сел на кровать. - Вот кресло, - сказал он. - Са- дитесь и выкладывайте. Виктор сел. В спальне густо пахло застоявшимся табачным дымом и офицерским одеколоном. Долговязый сидел на кровати и смотрел на Виктора, не вынимая руки из кармана. В гостиной хрустела газета. - Ладно, - сказал Виктор. Не то, чтобы ему удалось полностью преодолеть сомнение, но раз он сюда пришел, надо было говорить. - Я примерно представляю себе, кто вы такие. Может быть, я ошибаюсь и тогда все в порядке. Но если я не ошибаюсь, то Вам полезно бу- дет узнать, что за Вами следят и стараются Вам помешать. - Предположим, - сказал долговязый. - И кто же за нами следит? - Вами очень интересуется человек по имени Павор Сумман. - Что? - Сказал долговязый. - Санинспектор, что ли? - Он не санинспектор. Вот, собственно, и все, что я хотел Вам сказать. - Виктор встал, но долговязый не пошевелился. - Предположим, - повторил он. - А откуда Вы это, собственно, знаете? - Это важно? - Спросил Виктор. Некоторое время долговязый раздумывал. - Предположим, что не важно, - произнес он. - Ваше дело - проверить, - сказал Виктор. - А я больше ничего не знаю. До свидания. - Да куда же Вы, погодите, - сказал долговязый. Он нагнулся к туалетному столику, вытащил бутылку и стакан. - Так хотели войти и теперь уже уходите... Ничего, если из одного стакана? - Это смотря что, - ответил Виктор и сел. - Шотландское, - сказал долговязый. - Устраивает? - Настоящее шотландское? - Настоящий скоч. Получайте, - он протянул Виктору стакан. - Живут же люди, - сказал Виктор и выпил. - Куда нам до писателей, - сказал долговязый и тоже выпил. - - Вы бы все-таки рассказали толком. - Бросьте, - сказал Виктор. - Вам за это деньги платят. Я Вам назвал имя, адрес Вы сами знаете, вот и займитесь. Тем более, что я на самом деле ничего не знаю. Разве что... - Виктор остановился и сделал вид, что его осенило. Долговязый немедленно сплюнул. - Ну, - сказал он. - Ну? - 93 - ................................................................. - Я знаю, что он похитил одного мокреца и что он действовал вместе с городскими легионерами. Как его там... Фламанта... Юден- та... - Фламин Ювента, - подсказал долговязый. - Вот-вот. - Насчет мокреца - это точно? - Спросил долговязый. - Да. Я попытался помешать, а господин санитарный инспектор треснул меня кастетом по голове. А потом, пока я валялся, они увезли его на джипе. - Так-так, - произнес долговязый. - Значит, это был Сумман. Слушайте, а Вы молодец, Банев! Хотите еще выпить? - Хочу, - сказал Виктор. Чтобы он не говорил себе, как бы он себя не уговаривал, как бы он себя не настраивал, ему было про- тивно. Ну, ладно, подумал он. И на том спасибо, что шотландское, по крайней мере, не мучаюсь. Никакого удовольствия, хотя они те- перь начнут жрать друг друга. Голем прав: зря я полез в это де- ло... Или Голем хитрее, чем я думаю? - Прошу, - сказал долговязый, протягивая ему полный стакан. . - 94 - ................................................................. 9. Глава девятая. - Который час? - Сонно спросила Диана. Виктор аккуратно снял бритвой полоску мыла с левой скулы, пог- лядел в зеркало, потом сказал: - Дрыхни, малыш, дрыхни. Рано еще. - Действительно, - сказала Диана. Скрипнул диван. - Девять часов. А ты что там делаешь? - Бреюсь, - ответил Виктор, снимая следующую полоску мыла. - Захотелось мне вдруг побриться. Дай, думаю, побреюсь. - Сумасшедший, - сказала Диана сквозь зевок. - Вечером надо было бриться. Всю меня исполосовал своими колючками. Кактус. В зеркало ему было видно, как она поднялась, подошла к креслу, забралась с ногами и стала смотреть на него. Виктор ей подмигнул. Опять она была другая, нежная-нежная, мягкая-мягкая, ласко- вая-ласковая, свернулась, как сытая кошка, ухоженная, обглажен- ная, благостная - совсем не такая, что поднялась вчера к нему в номер. - Сегодня ты похожа на кошку, - сказал он. - И даже не на кош- ку - на кошечку, на кошаточку... Чего ты улыбаешься? Это не про тебя. Просто почему-то вспомнилось... Она зевнула и сладко потянулась. Она тонула в пижаме Виктора, из бесформенной кучи шелка в кресле выглядывало только ее чудное лицо и тонкие руки. Как из волны. Виктор стал бриться быстрее. - Не торопись, - сказала она. - Обрежешься, все равно мне пора уже ехать. - Поэтому я и тороплюсь, - возразил Виктор. Ну, нет, я так не люблю. Так только кошки... Как там мои шмот- ки? Виктор протянул руку и потрогал ее платье и чулки, развешенные на обогревательной решетке. Все высохло. - Куда ты спешишь? - Спросил он. - Я же тебе говорила. К Росшеперу. - Что-то я ничего не помню, что там с Росшепером? - Ну, он же повредился, - сказала Диана. - Ах, да!- Сказал Виктор. - Да-да, ты что-то говорила. Откуда- то он вывалился. Здорово расшибся? - Этот дурак, - сказала Диана, - решил вдруг покончить с собой и выбросился в окно. Кинулся, как бык, головой вперед, проломил раму, но забыл при этом, что находится на первом этаже. Повредил коленку, заорал, а теперь лежит. - Что это он? - Равнодушно спросил Виктор. - Белая горячка? - Что-то вроде. - Подожди, - сказал Виктор. - Так это ты из-за него два дня ко мне не приезжала? Из-за этого вола? - Ну да! Главный врач мне приказал с ним сидеть, потому что он, то есть Росшепер, без меня не мог. Не мог и все тут. Ничего не мог. Даже помочиться. Мне приходилось изображать журчание воды и рассказывать про писсуары. - Что ты в этом деле понимаешь? - Пробормотал Виктор. - Ты вот - 95 - ................................................................. ему про писсуары излагала, а я тут мучился один, тоже ничего не мог, ни строчки не написал. Ты знаешь, я вообще не люблю писать, а в последнее время... Вообще жизнь у меня в последнее время... - Он остановился. Какое ей дело? - Подумал он. Спарились и разбежались. - Да, слушай... Когда, ты говоришь, Росшепер свер- зился? - Третьего дня, - ответила Диана. - Вечером? - Угу, - сказала Диана, грызя печенье. - В десять часов вечера, - сказал Виктор. - Между десятью и одиннадцатью. Диана перестала жевать. - Правильно, - сказала она. - А ты откуда знаешь? Принял его некробиотическую телепатему? - Подожди, - сказал Виктор. - Я тебе сейчас расскажу что-то интересное. Но сначала - а ты что делала в этот момент? - Мотала я бинты, и вдруг такая тоска на меня навалилась, как головная боль, хоть в петлю. Сунулась я мордой в эти бинты и ре- ву, да как реву! В три ручья, с детства так не ревела... - И вдруг все прошло, - сказал Виктор. Диана задумалась. - Да... Нет. Тут вдруг Росшепер как заорет на улице, я перепу- галась и выскочила... Она хотела сказать еще что-то, но в дверь застучали, рванули ручку, и голос Тэдди прохрипел из коридора: "Виктор! Виктор, проснись! Открой, Виктор!" Виктор замер с бритвой в руке. "Вик- тор! - Хрипел Тэдди. - Открой!" И бешенно вертел ручку. Диана вскочила и повернула ключ. Дверь распахнулась, ворвался Тэдди, мокрый, растерзанный, в руке у него был обрез. - Где Виктор? - Хрипло рявкнул он. Виктор вышел из ванны. - Что такое? - Спросил он. У него заколотилось сердце... - Арест? Война?... - Дети ушли, - тяжело дыша, сказал Тэдди. - Собирайся, дети ушли! - Постой! - Сказал Виктор. - Какие дети? Тэдди швырнул обрез на стол в кучу исписанной, исчерканной бу- маги. - Сманили детей, сволочи! - Заорал он. - Сманили гады! Ну, те- перь все! Хватит, натерпелись... Теперь все! Виктор еще ничего не понимал, он только видел, что Тэдди вне себя. Таким он видел Тэдди только один раз, когда во время боль- шого скандала в ресторане у него под шумок взломали кассу. Виктор в растерянности хлопал глазами, а Диана подхватила со спинки кресла белье, проскользнула в ванную и прикрыла за собой дверь. И в этот момент резко нервно затрещал телефон. Виктор схватил труб- ку. Это была Лола. - Виктор, - заныла она. - Я ничего не понимаю, Ирма куда-то пропала, оставила записку, что никогда не вернется, а кругом го- ворят, что дети ушли из города... Я боюсь! Сделай что-нибудь... - Она почти плакала. - 96 - ................................................................. - Хорошо, хорошо, сейчас, - сказал Виктор. - Дайте штаны на- деть. Он бросил трубку и оглянулся на Тэдди. Бармен сидел на разво- рошенной постели и, бормоча страшные слова, сливал в стакан ос- татки из всех бутылок. - Погоди, - сказал Виктор. - Надо без паники. Я сейчас... Он вернулся в ванную и принялся торопливо добривать намыленный подбородок, он сейчас же несколько раз порезался, ему некогда бы- ло направлять бритву, а Диана тем временем выскочила из-под душа и шуршала одеждой у него за спиной, лицо у нее было жесткое и ре- шительное, словно она готовилась к драке, но она была совершенно спокойна. ... А дети шли бесконечной серой колонной по серым размытым дорогам, спотыкаясь, оскальзываясь и падая под проливным дождем, или, согнувшись, промокшие насквозь, сжимая в посиневших лапках жалкие промокшие узелки, или, маленькие, беспомощные, или, плача, или молча, или, оглядываясь, или, держась за руки и за хлястики, а по сторонам дороги вышагивали мрачные черные фигуры без лиц, а на месте лиц были черные повязки, а над повязками безжалостно и холодно смотрели нечеловеческие глаза, и руки, затянутые в черные перчатки, сжимали автоматы, и дождь лил на вороненую сталь, и капли дрожали и катились по стали... Чепуха, думал Виктор, чепуха, это совсем не то, совсем не те- перь, это я видел, но это было очень давно, а теперь совсем не так... ... Они уходили радостно, и дождь был для них другом, они ве- село шлепали по лужам горячими босыми ногами, они весело болтали и пели, и не оглядывались, потому что они навсегда забыли свой храпящий предутренний город, скопление клопиных нор, гнездо мел- ких страстишек и мелких подлостей, чрево, беременное чудовищными преступлениями, непрерывно творящее преступления и преступные на- мерения, как муравьиная матка непрерывно извергает яйца, они уш- ли, щебеча и болтая, и скрылись в тумане, пока мы, пьяные, захле- бывались спертым воздухом, поражаемые погаными кошмарами, которых они никогда не видели и никогда не увидят... Он надевал брюки, прыгая на одной ноге, когда стекла задребез- жали, и густой механический рев проник в комнату. Тэдди опромет- чиво бросился к окну, и Виктор тоже подбежал к окну, но за окном был все тот же дождь, пустая мокрая улица, и только кто-то прое- хал на велосипеде, мокрый брезентовый мешок, натужно двигающий ногами. А стекла продолжали дребезжать и позвякивать, и низкий тоскливый рев продолжался, а минутой спустя к нему присоединились отрывистые жалобные гудки. - Пошли, - сказала Диана. Она была уже в плаще. - Нет, погоди, - сказал Тэдди. - Виктор, оружие у тебя есть? Пистолет какой-нибудь, автомат... Виктор не ответил, схватил свой плащ, и они втроем сбежали по лестнице в вестибюль, совсем уже пустой, без швейцара и портье. Казалось, в гостинице не осталось ни одного человека, только в ресторане за столом сидел Р. Квадрига, недоуменно крутя головой и, видимо, давно уже дожидаясь завтрака. Они выскочили на улицу и - 97 - ................................................................. влезли в грузовик Дианы - все трое в кабину. Диана села за руль, и они понеслись по городу. Диана молчала, Виктор курил, стараясь собраться с мыслями, а Тэдди все продолжал вполголоса изрыгать невероятную брань, и даже Виктор не понимал значения многих слов потому что такие слова мог знать только Тэдди - приютская крыса воспитанник портовых трущоб, а потом солдат похоронной команды, а потом бандит и мародер, а потом бармен, бармен, бармен и опять бармен. В городе людей почти не было видно, только на углу солнечной Диана остановилась, чтобы взять в кузов растерянную супружескую пару. Низкий рев сирены пво и писклявые заводские гудки не прек- ращались, и было что-то апокалиптическое в этом стоне механичес- ких голосов над безлюдным городом. Все сжималось внутри, хотелось куда-то бежать и то ли прятаться, то ли ссрелять, и даже "братья по разуму" На стадионе гоняли мяч без обычного энтузиазма, а не- которые из них, разинув рты, оглядывались по сторонам, как бы пы- таясь что-то уразуметь. На шоссе за окраиной люди стали попадаться все чаще и чаще. Некоторые шли пешком, захлебываясь в дожде, жалкие, перепуганные, плохо соображающие, что они делают и зачем. Другие катили на ве- лосипедах и тоже уже выдохлись, потому что ехать приходилось про- тив ветра. Несколько раз грузовик проезжал мимо брошенных автомо- билей, поломавшихся или не заправленных впопыхах, а один автомобиль съехал в кювет. Диана останавливалась и подбирала всех, и скоро кузов оказался набит до отказа. Виктор и Тэдди тоже перебрались в кузов, уступив места женщине с грудным младенцем и какой-то полусумасшедшей старухе. Потом места не осталось и в ку- зове, и Диана уже больше не останавливалась, и грузовик мчался вперед, заливая потоками воды и обгоняя десятки и сотни людей, тащившихся в лепрозорий. Несколько раз грузовик обгонял легковые машины, набитые людьми, мотоциклы, а еще один грузовик догнал их и пристроился сзади. Диана привыкла возить коньяк для Росшепера или гонять пустую машину по окрестностям для собственного удо- вольствия, поэтому в кузове было страшно. Сесть все не могли, не было места, и стоявшие цеплялись друг за друга и за головы сидя- щих, и каждый старался забраться подальше от бортов, и никто ни- чего не говорил - все только пыхтели и ругались, а одна женщина непрерывно плакала, и шел дождь - такой, какой Виктор не видел никогда в жизни, он даже не представлял себе, что на свете бывают такие дожди - сплошной тропический ливень, но не теплый, а ледя- ной, пополам с градом, и сильный ветер нес его круто навстречу движению. Видимость была отвратительная - пятнадцать метров впе- ред и пятнадцать назад, и Виктор очень боялся, что диана вдобавок ко всему сшибет кого-нибудь на месте или врежется в затормозившую машину. Но все обошлось благополучно, и Виктор только сильно от- давил ногу, когда все в кузове повалились друг на друга в послед- ний раз и грузовик занесло перед громадным скоплением машин перед воротами лепрозория. Наверное, весь город собрался здесь. Здесь не было дождя, и, казалось, что город прибежал сюда, спасаясь от потопа. Вправо и влево от шоссе, насколько хватало глаз, вдоль колючей проволоки - 98 - ................................................................. растянулась тысячная толпа, в которой тонули разбросанные, стоя- щие кое-как пустые автомобили - роскошные длинные лимузины, пот- репанные легковушки с брезентовым верхом, грузовики, автобусы и даже один автокран, на стреле которого сидело несколько человек. Над толпой висел глухой гул, иногда раздавались пронзительные крики. Все попрыгали из кузова, и Виктор сразу потерял из виду Диану и Тэдди, вокруг были только незнакомые лица, мрачные, ожесточен- ные, недоумевающие, плачущие, кричащие, с закаченными в обмороке глазами, оскаленные... Виктор попытался пробиться к воротам, но через несколько шагов безнадежно завяз. Люди стояли плотной сте- ной, и никто не желал уступать своего места, их можно было тол- кать, пинать, бить, они даже не оборачивались, они только вжимали головы в плечи и все старались просунутся вперед, вперед, ближе к воротам, ближе к своим детям. Они вставали на цыпочки, они тянули шеи, и ничего не было видно за колышащейся массой капюшонов и шляп. - Господи, за что? В чем согрешили мы, господи? - Сволочи! Давно надо было вырезать. Говорили же люди... - А где бургомистр? Какого черта он делает? Где полиция? Где все эти толстобрюхие? - Сим, меня сейчас задавят... Сим, задыхаюсь! О, Сим... - В чем отказывали? Что для них жалели? От себя кусок отрыва- ли, ходили босяками, лишь бы их одеть, обуть... - Напереть всем сразу - и ворота к черту... - Да я его в жизни пальцем не тронула. Я видела, как Вы своего -то пороли, а у нас в доме в заводе такого не было... - Видал пулеметы? Это что же, в народ стрелять? За своих-то детей? - Муничка! Муничка! Муничка! Муничка мой! Муничка! - Да что же это, господа? Это же безумие какое-то. Где это ви- дано? - Ничего, легионеры им покажут... Они с тылу, понял? Ворота откроют, тут и мы поднапрем... - А пулеметы видел? То-то и оно... - Пустите меня! Да пустите же Вы меня! У меня дочка там. - Они давно собирались, я же видела, да боязно было спраши- вать. - А может быть и ничего? Что же они, звери что ли? Это же не оккупанты все-таки, не на расстрел же их повели, не в печи... - В крр-р-ровь, зубами рвать буду! - Да-а, видно совсем мы дерьмо стали, если родные дети от нас к заразам ушли... Брось, сами они ушли, никто их не гнал насиль- но... - Эй, у кого ружья есть? Выходи! У кого ружья есть, говорю? - Выходи ко мне, давай сюда, вот он, я. - Это мои дети, господин хороший, я их породил, и я ими распо- ряжаться буду как желаю! - Да где же полиция, господи? - Надо телеграмму господину президенту! Пять тысяч подписей - это вам не шутка!... - 99 - ................................................................. - Женщину задавили! Подвинься, говорю, сволочь! Не видишь? - Муничек мой! Муничек, муничек! - Хрен от этих петиций толку. У нас петиций не любят. Дадут этой петицией по мозгам... - Открывай ворота, так вашу перетак!... Мокрецы паршивые, га- ды! - Ворота! - Отворяй ворота! Виктор полез назад. Это было трудно, несколько раз его удари- ли, но он все-таки выбрался, пробрался к грузовику и снова залез в кузов. Над лепрозорием стоял туман, в десятке метров от изгоро- ди по ту сторону уже не было ничего видно. Ворота были плотно закрыты, перд ними оставалось пустое пространство, и в этом пространстве стояли, расставив ноги, направив на толпу автоматы, человек десять солдат внутренней службы в касках, надвинутых на глаза. На крыльце караульной будки, вставая от напряжения на нос- ки, надсаживаясь, что-то кричал в толпу офицер, но его не было слышно. Над крышей караульной будки, словно громадная этажерка, возвышалась в тумане деревянная башня, на верхней площадке стоял пулемет и копошились люди в сером. Потом там, за колючей проволо- кой, еле слышно позвякивая железом, прокатился вдоль ограды полу- гусеничный броневик, подпрыгнул несколько раз на кочках и скрылся в тумане. При виде броневика толпа притихла, так что стали даже слышны надсадные вопли офицера ("... Спокойствие... Имею при- каз... По домам... "), Затем снова загудела, заворчала, заревела. Перед воротами возникло движение. Среди темных, синих, серых плащей и накидок засверкали знакомые до тошноты медные шлемы и золотые рубашки. Они возникали в толпе как пятна света, продира- лись в пустое пространство и там сливались в желто-золотую массу. Здоровенные парни в золотых рубахах до колен, перепоясанные ар- мейскими офицерскими ремнями с тяжелыми пряжками, в начищенных медных касках, из-за которых легионеров звали попросту пожарника- ми, с короткими массивными дубинками, и каждый заляпан эмблемами легиона - эмблема на пряжке, эмблема на левом рукаве, эмблема на груди, эмблема на дубинке, эмблема на морде, пробу ставить неку- да, на спортивной мускулистой морде с волчьими глазами, и значки, созвездия значков, значок отличного стрелка и отличного парашю- тиста и отличного подводника, и еще значки с портретом господина президента и его зятя, основателя легиона, и его сына, обершефа легиона... И у каждого в кармане бомба со слезоточивыми газами, и если хоть один из этих болванов в порыве хулиганского энтузиазма бросит такую бомбу - ударит пулемет на вышке, ударят пулеметы броневика, ударят автоматы солдат, и все по толпе, а не по золо- тым рубашкам. Легионеры строились в шеренгу перед солдатами, вдоль шеренги, размахивая дубинкой, носился Фламин Ювента, пле- мянничек, и Виктор уже начал отчаянно озираться, не зная, что де- лать, но тут офицеру вынесли из караулки мегафон, и офицер страш- но обрадовался, даже заулыбался, и заревел громовым голосом, но он успел прореветь только: "Прошу внимания! Прошу внимания! Прошу внимания! Прошу собравшихся..." А затем мегафон, видимо, опять испортился; офицер, бледнея, принялся с удвоенным усердием бегать - 100 - ................................................................. и размахивать мегафоном, и вдруг толпа грозно загудела - каза- лось, закричали все разом, и тот, кто уже кричал раньше, и те, которые раньше молчали или просто разговаривали, или плакали, или молились, и Виктор тоже закричал, не помня себя от ужаса при мыс- ли о том, что сейчас произойдет. "Уберите болванов! - Кричал он. - Уберите пожарников! Это смерть! Не надо! Диана!" Неизвестно, кто и что кричал в толпе, но толпа до сих пор неподвижная, стала равномерно колыхаться как гигантское блюдо студня, и офицер, уро- нив мегафон, белый, в красных пятнах, попятился к дверям караул- ки, лица солдат под касками ощерились и остервенели, а наверху, на башне, больше никто не шевелился, там замерли и целились. И тут раздался голос. Он был как гром, он шел со всех сторон сразу покрыл все ос- тальные звуки. Он был спокоен, даже меланхоличен, какая-то без- мерная скука слышалась в нем, безмерная снисходительность, словно говорил кто-то огромный, презрительный, высокомерный, стоя спиной к шумевшей толпе, говорил через плечо, отвлекшись на минуту от важных дел ради этой, раздражившей его, наконец, пустяковины. - Да перестаньте вы кричать, - сказал голос. - Перестаньте размахивать руками и угрожать. Неужели так трудно прекратить бол- товню и несколько минут спокойно подумать? Вы же прекрасно знае- те, что дети ваши ушли от вас по собственному желанию, никто их не принуждал, никто не тащил за шиворот. Они ушли потому, что вы стали окончательно неприятны. Не хотят они жить больше так, как живете вы и жили ваши предки. Вы очень любите подражать предкам и полагаете это человеческим достоинством, а они - нет. Не хотят они вырасти пьяницами и развратниками, мелкими людишками, рабами, конформистами, не хотят ваших семей и вашего государства. Голос на минуту смолк. И целую минуту не было слышно ни звука, только какой-то шорох, словно туман шуршал, проползая над землей. Потом голос заговорил снова. - Вы можете быть совершенно спокойны за своих детей. Им будет хорошо - лучше, чем с вами, и много лучше, чем вам самим. Сегодня они не могут принять вас, но с завтрашнего дня приходите. В лоша- диной лощине будет оборудован дом встречи, после пятнадцати часов приходите хоть каждый день. Каждый день в четырнадцать тридцать от городской площади будут отходить три больших автобуса. Этого будет мало, во всяком случае - завтра; пусть ваш бургомистр поза- ботится о добавочном транспорте. Голос снова замолчал. Толпа стояла недвижной стеной. Люди словно боялись пошевелиться. - Только имейте в виду, - продолжал голос. - От вас самих за- висит, захотят ли дети встречаться с вами. В первые дни мы сможем еще заставить детей приходить на свидания, даже если им этого не захочется, а потом... Смотрите сами. А теперь расходитесь. Вы ме- шаете и нам, и детям, и себе. И очень вам советую: подумайте, по- пытайтесь подумать, что вы можете дать детям. Поглядите на себя. Вы родили их на свет и калечите их по своему образу и подобию. Подумайте об этом, а теперь расходитесь. Толпа осталась неподвижной, может быть, она пыталась думать. Виктор пытался. Это были обрывочные мысли. Не мысли даже, а прос- - 101 - ................................................................. то обрывки воспоминаний, куски каких-то разговоров, глупо раскра- шенное лицо Лолы... А может быть, лучше аборт? Зачем это нам сей- час... Отец с дрожащими от ярости губами... Я из тебя сделаю че- ловека, щенок паршивый, я с тебя шкуру спущу... У меня объявилась дочка двенадцати лет, не можешь ли ты ее куда-нибудь прилично ус- троить? Ирма с любопытством смотрит на расхлюстанного Росшепе- ра... Не на Росшепера, а на меня... Мне пожалуй, но что она пони- мает, соплячка?... Брысь на место!... Вот тебе кукла!... Тебе еще рано, вырастешь - узнаешь... - Ну что же вы стоите? - Сказал громовой голос. - Расходитесь! Налетел тугой холодный ветер, ударил в лицо и затих. - Идите же! - Сказал голос. И снова налетел ветер, уже совсем плотный, как тяжелая мокрая ладонь - уперлась в лицо, толкнула и убралась. Виктор вытер щеки и увидел, что толпа попятилась. Кто-то окрикнул громко, раздались возгласы, звучащие неуверенно, вокруг автомобилей и автобусов возникли небольшие водовороты. В кузов грузовика полезли со всех сторон, и все заторопились, отталкивая друг друга, лезли в дверцы машин, нетерпеливо растаскивали сцепившиеся рулями велосипеды, затрещали двигатели, а многие уходили пешком, часто оглядываясь назад, не на автоматчиков, не на пулемет на башне, не на броне- вик, который подкатил с железным лязгом и стал у всех на виду. Виктор знал, почему они оборачиваются и почему торопятся, у него горели щеки и если он чего-нибудь боялся, так это что голос снова скажет: "Идите!" И снова мокрая тяжелая ладонь брезгливо толкает его в лицо. Кучка дураков в золотых рубахах все еще нерешительно топталась перед воротами, но их уже стало меньше, а к остальным подошел офицер и рявкнул на них внушительно - уверенный, исполня- ющий свой долг, и они тоже попятились, потом повернулись и побре- ли прочь, подбирая на ходу брошенные на землю серые, синие, тем- ные плащи, и вот уже золотых пятен не осталось ни одного, а мимо катили автобусы, легковые машины, и люди в кузове, встревоженно- нетерпеливо озирались, спрашивали друг друга: "А где водитель?" Потом откуда-то вынырнула Диана, Диана свирепая, поднялась на подножку, поглядела в кузов, крикнула сердито: "Только до перек- рестка! Машина идет в санаторий!" - И никто не осмелился возра- зить, все были на редкость тихие и на все согласные. Тэдди так и не появился. Должно быть, сел в другую машину. Диана развернула грузовик, и они поехали по знакомой бетонке, обгоняя кучки пеше- ходов и велосипедистов, а их обгоняли перегруженные легковые ма- шины, грузно приседающие на амортизаторах. Дождя не было, только туман и мелкая изморозь. Дождь пошел уже тогда, когда Диана под- вела грузовик к перекрестку, и люди вылезли из кузова, а Виктор пересел в кабину. Они молчали до самого санатория. Диана сразу ушла к Росшеперу - так она, по крайней мере, ска- зала, а Виктор, сбросив плащ, рухнул на кровать в своей комнате, закурил и уставился в потолок. Может быть час, а может быть два, он беспрестанно курил, ворочался, вставал, ходил по комнате, бессмысленно выглядывал в окно, задергивал и снова раздвигал портьеры, пил воду из-под крана, потому что его мучала жажда, и - 102 - ................................................................. снова валился на кровать. ... Унижение, думал он. Да, конечно. Надавали подщечин, назва- ли подонком, прогнали, как надоевшего попрошайку; но все-таки это были отцы и матери, все-таки они любили своих детей, били их, но готовы были отдать за них жизни, развращали их своим примером, но ведь не специально, по невежеству... Матери рожали их в муках, а отцы кормили их и одевали, и они ведь гордились своими детьми, и хвастались друг перед другом, проклиная их зачастую, но не предс- тавляли себе жизни без них... И ведь сейчас действительно жизнь их совсем опустела, вообще ничего не осталось. Так разве же можно с ними так жестоко, так презрительно, так холодно, так разумно, и еще надавать на прощание по морде... Неужели же, черт возьми, гадко все, что в человеке от животно- го? Даже материнство, даже улыбка мадонны, ее ласковые мягкие ру- ки, подносящие младенцу грудь... Да, конечно, инстинкт и целая религия, построенная на инстинкте... Наверное, вся беда в том, что эту религию пытаются распространить и дальше, на воспитание, где никакие инстинкты уже не работают, а если работают, то только во вред... Потому что волчица говорит своим волчатам: "Кусайте как я" и этого достаточно, и зайчиха учит зайчат: "Удирайте как я", и этого тоже достаточно, но человек-то учит детеныша: "Думай, как я", А это уже преступление... Ну а эти-то как - мокрецы, за- разы, гады, кто угодно, только не люди, по меньшей мере сверхлю- ди, эти-то как? Сначала: "Посмотри, как думали до тебя, посмотри, что из этого получилось, это плохо, потому, что то-то и то-то, а получилось так-то и так-то". Только я не знаю, что это за то-то и что это за так-то, и вообще, все это уже было, все это уже про- бовали, получались отдельные хорошие люди, но главная масса перла по старой дороге, никуда не сворачивала, "по-нашему, по-просто- му". Да как ему воспитывать своего детеныша, когда отец его не воспитывал, а натаскивал: "Кусай как я, прячься как я", и так же натаскивал его отца его дед, а деда - прадед, и так до глубины пещер, до волосатых копьеносцев, пожирателей мамонтов. Я-то их жалею, этих безволосых потомков, жалею их, потому что жалею само- го себя, но им-то - им-то наплевать, им мы вообще не нужны, и не собираются они нас перевоспитывать, не собираются даже взрывать старый мир, нет им дела до старого мира, и от старого мира они требуют только одного - чтобы к ним не лезли. Теперь это стало возможно, теперь можно торговать идеями, теперь есть могуществен- ные покупатели идей, и они будут охранять тебя, весь мир загонят за колючую проволоку, чтобы не мешал тебе старый мир, будут кор- мить тебя, будут тебя холить... Будут самым предупредительным об- разом точить топор, которым ты рубишь тот самый сук, на котором они восседают, сверкая шитьем и орденами... И, черт возьми, это по-своему грандиозно - все уже пробовали холодное воспитание без всяких соплей, без слез... Хотя что это я мелю, откуда я знаю, что у них там за воспитание... Но все равно, жестокость, презрение... Это же видно. Ничего у них там не полу- чится, потому что, ну ладно, разум, думайте, учитесь, анализируй- те, а как же руки матери, ласковые руки, которые снимают боль и делают мир теплым? И колючая щетина отца, который играет в войну - 103 - ................................................................. и тигра, и учит боксу, и самый сильный, и знает больше всех на свете? Ведь это же тоже было! Не только визгливые (или тихие) свары родителей, не только ремень и пьяное бормотание, не только же беспорядочное обрывание ушей, сменяющееся внезапно и непонятно судорожным одарением конфетами и медью на кино... Да откуда я знаю - быть может у них есть эквивалент всему хорошему, что су- ществует в материнстве и отцовстве... Как Ирма смотрела на того мокреца!... Каким же это нужно быть, чтобы на тебя так смотре- ли... И уж во всяком случае, ни Бол-Кунац, ни Ирма, ни прыщавый нигилист-обличитель никогда не наденут золотых рубашек, а разве этого мало? Да черт возьми - мне от людей больше ничего не на- до!... ... Подожди, сказал он себе. Найти главное. Ты за них или про- тив? Бывает еще третий выход: наплевать, но мне не наплевать. Ах, как бы я хотел быть циником, как легко, просто и роскошно жить циником!... Ведь надо же - всю жизнь из меня делают циника, ста- раются, тратят гигантские средства, тратят пули, цветы красноре- чия, бумагу, не жалеют кулаков, не жалеют людей, ничего не жале- ют, только бы я стал циником, - а я никак... Ну, хорошо, хорошо. Все-таки: за или против? Конечно, против, потому что не терплю пренебрежения, ненавижу всяческую элиту, ненавижу всяческую не- терпимость и не люблю, ох, как не люблю, когда меня бьют по морде и прогоняют вон. И я - за, потому что люблю людей умных, талант- ливых, и ненавижу дураков , ненавижу тупиц, ненавижу золотых ру- башек, фашистов ненавижу, и ясно, конечно, что так я ничего не определю, я слишком мало знаю их, а из того, что знаю, из того, что видел сам, в глаза бросается скорее плохое - жестокость, презрительность, физическое уродство, наконец... И вот что полу- чается: за них Диана, которую я люблю, и Голем, которого я люблю, и Ирма, которую я люблю, и Бол-Кунац, и прыщавый нигилист, а кто против? Бургомистр против, старая сволочь, фашист и демагог, и полицмейстер, продажная шкура, и Росшепер Кант, и дура Лола, и шайка золотых рубашек, и Павор... Правда, с другой стороны за них - долговязый профессионал, а также некий генерал Пферд - не терп- лю генералов, а против Тэдди и, наверное, еще много таких, как Тэдди. Да, тут большинством голосов ничего не решишь. Это что-то вроде демократических выборов: большинство всегда за сволочь... Часа в два пришла Диана, Диана веселая обыкновенная, в туго перетянутом белом халате, подмазанная и причесанная. - Как работа? - Спросила она. - Горю, - ответил он. - Сгораю, светя другим. - Да, дыму много. Ты бы хоть окно открыл... Лопать хочешь? - Черт возьми, да! - Сказал Виктор. Он вспомнил, что не завт- ракал. - Тогда, черт возьми, пошли! Они спустились в столовую. За длинными столами чинно и молча хлебали диетический суп "братья по разуму", Темные от физической усталости. Обтянутый синим свитером толстый тренер ходил у них за спинами, хлопал по плечам, ерошил им волосы и внимательно загля- дывал в трелки. - Я тебя сейчас познакомлю с одним человеком, - сказала Диана. - 104 - ................................................................. - Он будет с нами обедать. - Кто таков? - С неудовольствием осведомился Виктор. Ему хоте- лось помолчать за едой. - Мой муж, - сказала Диана. - Мой бывший муж. - Ага, - произнес Виктор. - Ага, что ж... Очень приятно. И чего это ей вздумалось, подумал он уныло. И кому это нужно. Он жалобно взглянул на Диану, но она уже быстро вела его к слу- жебному столику в дальнем углу. Муж поднялся им навстречу - жел- толицый, горбоносый, в темном костюме и в черных перчатках. Руки он Виктору не подал, а просто поклонился и негромко сказал: - Здравствуйте, рад Вас видеть. - Банев, - представился Виктор с фальшивой сердечностью, кото- рая нападала на него при виде мужей. - Мы, собственно, уже знакомы, - сказал муж. - Я - Зурзмансор. - Ах, да! - Воскликнул Виктор. - Ну, конечно. У меня, должен Вам сказать, память... Он замолчал. - Погодите, - сказал он. - Какой Зурзмансор? - Павел Зурзмансор. Вы меня, наверное, читали, а недавно даже весьма энергично вступились за меня в ресторане. Кроме того мы еще в одном месте встречались, тоже при несчастных обстоятельст- вах... Давайте сядем. Виктор сел. Ну, хорошо, подумал он. Пусть. Значит, без повязки они такие. Кто бы мог подумать? Пардон, а где же "очки"? У Зурз- мансора, он же почему-то муж Дианы, он же горбоносый танцор, иг- рающий танцора, который играет танцора, который на самом деле мокрец, или даже пять, считая с ресторанным, не было у Зурзмансо- ра "очков", Будто они расплылись по всему лицу и окрасили кожу в желтоватый латиноамериканский цвет. А Диана со странной, какой-то материнской улыбкой смотрит то на меня, то на своего мужа. На бывшего мужа. И это было неприятно, Виктор почувствовал что-то вроде ревности, которой раньше никогда не ощущал, имея дело с мужьями. Официантка принесла суп. - Ирма передает Вам привет, - сказал Зурзмансор, разламывая кусочек хлеба. - Просит не беспокоиться. - Спасибо, - отозвался Виктор машинально. Он взял ложку и при- нялся есть, не чувствуя вкуса. Зурзмансор тоже ел, поглядывая на Виктора исподлобья - без улыбки, но с каким-то юмористическим вы- ражением. Перчаток он не снял, но в том, как он орудовал ложкой, как изящно ломал хлеб, как пользовался салфеткой, чувствовалось хорошее воспитание. - Значит, вы все-таки тот самый Зурзмансор, - произнес Виктор. - Философ... - Боюсь, что нет, - сказал Зурзмансор, промакивая губы салфет- кой. - Боюсь, что к тому знаменитому философу я имею теперь весь- ма отдаленное отношение. Виктор не нашелся, что сказать, и решил подождать с беседой. В конце концов не я инициатор встречи, мое дело маленькое, он меня хотел увидеть, пусть он и начинает... Принесли второе. Вниматель- но следя за собой, Виктор принялся резать мясо. За длинными сто- ликами дружно и простодушно чавкали "братья по разуму", Гремя но- жами и вилками. А ведь я здесь дурак дураком, подумал виктор. - 105 - ................................................................. Братец по разуму. Она ведь наверное до сих пор его любит. Он за- болел, пришлось им расстаться, а она не захотела расстаться, ина- че зачем бы она приперлась в эту дыру, выносить горшки за Росше- пером... И они часто видятся, он пробирается в санаторий, снимает повязку и танцует с ней... Он вспомнил как они танцевали - шероч- ка с машерочкой... Все равно. Она его любит. А мне какое дело? А ведь есть какое- то дело. Что уж там - есть. Только что есть? Они отобрали у меня дочь, но я ревную к ним дочь не как отец. Они отобрали у меня женщину, но я ревную к ним Диану не как мужчи- на... О черт, какие слова! Отобрали женщину, отобрали дочь... Дочь, которая увидела меня впервые за двенадцать лет жизни... Или ей уже тринадцать? Женщину, которую я знаю считанные дни... Но, заметьте, ревную - и притом не как отец и не как мужчина. Да, бы- ло бы гораздо проще, если бы он сейчас сказал: "Милостливый госу- дарь, мне все известно, вы запятнали мою честь. Как насчет сатис- факции?" - Как продвигается работа над статьей? - Спросил Зурзмансор. Виктор угрюмо посмотрел на него. Нет, это была не насмешка. И не светский разговор, чтобы завязать беседу. Этому мокрецу, ка- жется, действительно было любопытно знать, как продвигается рабо- та над статьей. - Никак, - сказал он. - Было бы любопытно прочесть, - сообщил Зурзмансор. - А Вы знаете, что это должна быть за статья? - Да, представляем. Но ведь Вы такую писать не станете. - А если меня вынудят? Меня генерал Пферд защищать не станет. - Видите ли, - сказал Зурзмансор, - статья, которую ждет гос- подин бургомистр, у Вас все равно не получится. Даже если Вы бу- дете очень стараться. Существуют люди, которые автоматически, не- зависимо от своих желаний, трансформируют по своему любое задание, которое им дается. Вы относитесь к таким людям. - Это хорошо или плохо? - Спросил Виктор. - С нашей точки зрения - хорошо. О человеческой личности очень мало известно, если не считать той ее составляющей, которая представляет собой набор рефлексов. Правда, массовая личность почти ни чего больше в себе и не содержит. Поэтому особенно ценны так называемые творческие личности перерабатываюющие информацию в действительности индивидуально. Сравнивая известное и хорошо изу- ченное явление с отражением этого явления в творчестве этой лич- ности, мы можем многое узнать о психическом аппарате, перерабаты- вающем информацию. - А Вам не кажется, что это звучит оскорбительно? - Сказал Виктор. Зурзмансор, странно покривив лицо, посмотрел на него. - А, понимаю, - сказал он. - Творец, а не подопытный кролик... Но, видите ли, я сообщил Вам только одно обстоятельство, сообщаю- щее Вам ценность в наших глазах. Другие обстоятельства общеиз- вестны - это правдивая информация об объективной действительнос- ти, машина эмоций, средство возбуждения фантазии, удовлетворенные потребности в сопереживании. Собственно, я хотел Вам польстить. - В таком случае, я польщен, - сказал Виктор. - Однако все эти - 106 - ................................................................. разговоры к написанию пасквилей никакого отношения не имеют. Бе- рется последняя речь господина президента и переписывается цели- ком, причем слова "Враги свободы" заменяются словами "Так называ- емые мокрецы", или "Пациенты кровавого доктора", или "Вурдалаки в санатории"... Так что мой психический аппарат участвовать в этом деле не будет. - Это Вам только кажется, - возразил Зурзмансор. Вы прочтете эту речь и прежде всего обнаружите, что она безобразна. Стилисти- чески безобразна, я имею в виду. Вы начнете исправлять стиль, приметесь искать более точные выражения, заработает фантазия, за- мутит от затхлых слов, захочется сделать слова живыми, заменить казенное вранье животрепещущими фактами, и Вы сами не заметите, как начнете писать правду. - Может быть, - сказал Виктор. - Во всяком случае, писать эту статью мне сейчас не хочется. - А что-нибудь другое - хочется? - Да, - сказал Виктор, глядя Зурзмансору в глаза. - Я бы с удовольствием написал, как дети ушли из города. Нового гаммельнс- кого крысолова. Зурзмансор удовлетворенно кивнул. - Прекрасная мысль. Напишите. "Напишите", подумал Виктор с горечью. Мать твою так, а кто это напечатает? Ты, что ли, напечатаешь? - Диана, - сказал Виктор. - А нельзя чего-нибудь выпить? Диана молча поднялась и ушла. - И еще я с удовольствием написал бы про обреченный город, - сказал Виктор. - И про непонятную возню вокруг лепрозория. И про злых волшебников. - У Вас нет денег? - Спросил Зурзмансор. - Пока есть. - Имейте в виду, Вы, по-видимому, станете лауреатом литератур- ной премии лепрозория за прошлый год. Вы вышли в последний тур вместе с Тусовым, но у Тусова шансов меньше, это очевидно. Так что деньги у Вас будут. - Н-да, - сказал Виктор. - Такого со мной еще не бывало. И много денег? - Тысячи три. Не помню точно... Вернулась Диана и все так же молча поставила на стол бутылку и один стакан. - Еще стакан, - попросил Виктор. - Я, собственно... Гм... - Я тоже не буду, - сказала Диана. - Это за "Беду"? - Спросил Виктор, наливая. - Да. И за "Кошку". Так что месяца на три Вы будете обеспече- ны. Или меньше? - Месяца на два, - сказал Виктор. - Но не в этом дело... Вот что: я хотел бы побывать у Вас в лепрозории. - Обязательно, - сказал Зурзмансор. - Премию Вам будут вручать именно там. Только Вы разочаруетесь. Чудес не будет. Будет выход- ной день. Десяток домиков и лечебный корпус. - Лечебный корпус, - повторил Виктор. - И кого же у Вас там - 107 - ................................................................. лечат? - Людей, - сказал Зурзмансор со странной интонацией. Он усмех- нулся и вдруг что-то страшное произошло с его лицом. Правый глаз опустился и съехал к подбородку, рот стал треугольником, а левая щека с ухом отделилась от черепа и повисла. Это длилось одно мгновение. Диана уронила тарелку, Виктор машинально оглянулся, а когда снова уставился на Зурзмансора, тот уже был прежний - жел- тый и вежливый. Тьфу, тьфу, тьфу - мысленно сказал Виктор. Изыди нечистый дух. Или показалось? Он торопливо вытащил пачку сигарет, закурил и стал смотреть в стакан. "Братья по разуму" с большим шумом поднялись из-за стола и побрели к выходу, зычно переклика- ясь. Зурзмансор сказал: - Вообще, мы хотели бы, чтобы Вы чувствовали себя спокойно. Вам не надо ничего бояться. Вы, наверное, догадываетесь, что наша организация занимает определенное положение и пользуется опреде- ленными привилегиями. Мы многое делаем, и за это нам многое раз- решается: разрешаются опыты над климатом, разрешается подготовка нашей смены и так далее... Не стоит об этом распространяться. Не- которые господа воображают, будто мы работаем на них, ну, и мы их не разубеждаем. - Он помолчал. - Пишите о чем хотите, и как хоти- те, Банев, не обращайте внимания на псов лающих. Если у Вас будут трудности с издательством или денежные затруднения, мы Вас под- держим. В крайнем случае мы будем издавать Вас сами. Для себя, конечно. Так что Ваши миноги будут Вам обеспечены. Виктор выпил и покачал головой. - Ясно, - сказал он. - Опять меня покупают. - Если угодно, - сказал Зурзмансор. - Главное, чтобы Вы осоз- нали: есть контингент читателей, пусть пока не очень многочислен- ный, который заинтересован в Вашей работе. Вы нам нужны, Банев. Причем, Вы нам нужны такой, какой Вы есть. Нам не нужен Банев - наш союзник и наш певец, поэтому не ломайте себе голову, на чьей Вы стороне. Будьте на своей стороне, как и полагается всякой творческой личности. Вот все, что нам от Вас нужно. - Оч-чень, оч-чень льготные условия, - сказал Виктор. - Карт- бланш и штабеля маринованных книг в перспективе. В перспективе и в горчичном соусе. И какая вдова ему б молвила "нет"?... Слушай- те, Зурзмансор, вам приходилось когда-нибудь продавать душу и пе- ро? - Да, конечно, - сказал Зурзмансор. - И Вы знаете, платили бе- зобразно мало. Но это было тысячу лет назад, и на другой планете. - Он снова помолчал. - Вы не правы, Банев, - сказал он. - Мы не покупаем Вас. Мы просто хотим, чтобы Вы остались самим собой, мы опасаемся, что Вас сомнут. Ведь многих уже смяли... Моральные ценности не продаются, Банев. Их можно разрушить, купить их нель- зя. Каждая моральная данная ценность нужна только одной стороне, красть или покупать ее не имеет смысла. Господин президент счита- ет, что купил живописца Р. Квадригу. Это ошибка. Он купил халтур- щика Р. Квадригу, а живописец протек между пальцами и умер. А мы не хотим, чтобы писатель Банев протек между чьими-то пальцами, пусть даже нашими и умер. Нам нужны художники а не пропагандисты. Он втал. Виктор тоже поднялся, ощущая неловкость и гордость, - 108 - ................................................................. недовепие и уважение, разочарование и ответственность, и еще что- то, в чем он пока не мог разобраться. - Было очень приятно побеседовать, - сказал Зурзмансор. - Же- лаю успешной работы. - До свидания, - сказал Виктор. Зурзмансор коротко поклонился и ушел, вскинув голову, широко и твердо шагая. Виктор смотрел ему вслед. - Вот за это я тебя и люблю, - сказала Диана. Виктор рухнул на стул и потянулся к бутылке. - За что? - Растерянно спросил он. - За то, что ты им нужен. За то, что ты, кобель, пьяница, не- ряха, скандалист, подонок, все-таки нужен таким людям. Она перегнулась через стол и поцеловала его в щеку. Это была еще одна Диана влюбленная - с огромными сухими глазами. Ария из магдалины, Диана смотрящая снизу вверх. - Подумаешь, - пробормотал Виктор. - Интеллектуалы... Новые калифы на час... Однако это были только слова. На самом деле все было не так просто. .